распечататьзакрыть
 Том 8, 2003 год, №2, Весна
Политики и эксперты 


Рецензии

Marina Ottaway. Democracy Challenged: The Rise of Semi-Authoritarianism. Washington, D. C.: Carnegie Endowment for International Peace, 2003. IX + 288 p.
 
Общемировой феномен ослабления позиций авторитарной власти и все более широкого распространения демократических институтов подвергся в западной политологии за последние полтора десятилетия весьма существенной переоценке. Господствовавший на рубеже 80—90-х годов прошлого столетия оптимизм относительно новой эры всеобщего торжества демократии сменился к середине минувшего десятилетия гораздо более трезвым и осторожным подходом. Большинство транзитологов осознали, что крах авторитарных режимов отнюдь не означает беспроблемного перехода бывших авторитарных обществ в новое демократическое качество и что процесс поставторитарных изменений будет длительным и неоднозначным.
 
К концу последнего десятилетия XX века в зарубежной науке произошел еще более радикальный пересмотр прежних теорий генезиса демократии. Политические трансформации, связанные с так называемой «третьей волной» демократизации, стали трактовать уже не только как свидетельство сложности и противоречивости этого процесса, но и как проявление тенденции к внутренней дифференциации демократических систем. Другими словами, «глобальную экспансию демократии» начали рассматривать не как унификацию политической карты мира в соответствии со стандартами демократии западного типа, а скорее как расширение типологического разнообразия демократических вариантов развития, как умножение разновидностей демократии, когда совершенная демократия классического западного образца оказывается лишь одним из множества подвидов демократического устройства.
 
На фоне многочисленных публикаций, выражающих подобную точку зрения, книга американской исследовательницы Марины Оттауэй «Демократия, стоящая перед вызовом: Подъем полуавторитаризма» знаменует появление еще более пессимистического взгляда на реальную природу поставторитарных трансформаций. По мнению автора, происходит не столько формирование разного рода «несовершенных демократий», сколько складывание смягченных вариантов авторитаризма. Если в глазах западных политологов, пишущих о расширяющемся типологическом разнообразии демократий, эта тенденция отражает издержки нынешней волны демократизации, то есть предстает результатом неспособности того или иного общества воспроизвести эталонные модели демократического устройства, то Оттауэй видит в становлении разного рода авторитаризмов закономерную реализацию вполне сознательных установок политических элит на сохранение авторитарных систем под прикрытием формально демократических процедур и институтов.
 
Имея в виду увеличение на протяжении 1990-х числа режимов, сочетающих в себе черты как демократических, так и авторитарных политических устройств, автор приходит к выводу, что для их значительной части лучше всего подходит термин «полуавторитарные режимы», в то время как широко распространенное обозначение «гибридные режимы» непригодно. Категория «гибридность режима» предполагает переходное состояние политической системы со свойственными для переходности сосуществованием и противоборством старого и нового (уже не авторитаризм, но еще не демократия). Термин «полуавторитарный режим» позволяет, по мнению Оттауэй, подчеркнуть то обстоятельство, что мы имеем дело не с переходными политическими системами, ориентированными на конечную реализацию демократического проекта, а с системами, политические элиты которых сделали сознательный выбор в пользу авторитарного по сути, хотя и камуфлируемого «демократической формой», политического устройства. «Полуавторитарные системы, — пишет автор, — не являются несовершенными демократиями, стремящимися к совершенствованию и консолидации. Напротив, это режимы, решившие сохранять видимость демократии, не подвергая себя политическим рискам, которые влечет за собой свободная конкуренция» (с. 3). Неоднократно возвращаясь к этому тезису, Оттауэй отмечает, что полуавторитарные режимы — не результат неудачных попыток демократизации и не демократии, переживающие процесс становления. Это сознательно внедряемые альтернативы демократии, тщательно конструируемые и поддерживаемые политикой находящихся у власти сил (с. 7, 9, 26, 134—135). Таким образом, речь идет не о демократиях, потерпевших неудачу, а именно об «успешных полуавторитарных режимах», лидеры которых сознательно выбрали путь ограниченной трансформации, более соответствующий их интересам (с. 160).
 
Рецензируемая книга состоит из вводного раздела, содержащего постановку проблемы, и трех частей. В первой описано несколько case studies полуавторитарных режимов, проанализированы отличительные особенности каждого из них, и на основе этого построена их типология. Во второй части исследуются факторы, обусловливающие феномен полуавторитаризма, и раскрываются механизмы, используемые политической властью для сохранения своих позиций. Третья часть посвящена практической политике Запада. В ней идет речь о недостатках курса, который на протяжении ряда лет международное сообщество проводило для поощрения процессов поставторитарной демократизации, и предложены альтернативные решения, призванные сделать политику более действенной.
 
Хотя полуавторитарные режимы имеют некоторые общие черты, есть между ними и существенные различия. Следует говорить, как подчеркивает автор, не о каком-то едином типе политического устройства, а скорее о ряде типов. Подробно рассматривая в качестве региональных иллюстраций анализируемого ею феномена пять case studies полуавторитаризма (Египет, Азербайджан, Венесуэла, Сенегал и Хорватия), Оттауэй выделяет три таких типа:
 
• полуавторитарные режимы, находящиеся в состоянии «устойчивого равновесия»;
 
• «загнивающие» режимы;
 
• режимы, переживающие «динамические изменения», благодаря которым в конечном счете открывается возможность позитивных, демократических перемен.
 
Примером устойчивого полуавторитаризма со стабильным балансом политических сил, который на протяжении длительного времени позволяет сохранять существующую структуру власти, Оттауэй считает Египет. Полуавторитарный режим, находящийся в состоянии загнивания, представлен Азербайджаном. Для политической системы этого типа характерны усиление авторитарных тенденций и слабость политических сил, способных противостоять им. Подобная ситуация благоприятствует «возврату к полному авторитаризму». К данному типу автор относит и Венесуэлу. В третьем типе полуавторитарных режимов, так же как и во втором, отсутствует присущее первому типу равновесие политических сил. Зато ему свойственны общественно-политические процессы, которые создают предпосылки для демократических сдвигов. В странах такого типа давление в пользу перемен исходит со стороны как политического руководства, так и автономных сил, действующих независимо от правительства. В них правят скорее реформистские, чем демократические, элиты, ориентированные на экономическую модернизацию и интеграцию в международное сообщество. И хотя лидеры подобных стран (к их числу автор относит Хорватию и Сенегал) обычно стремятся сохранить контроль над процессом перемен, они сознают, что проводимая или замышляемая ими модернизация неизбежно приведет и к политическим сдвигам.
 
Действительность поставторитарных трансформаций, считает Оттауэй, заставляет критически отнестись к политике, призванной содействовать процессам демократизации, к которой прибегает западное сообщество. Возникновение в ходе этих трансформаций целого ряда полуавторитарных режимов сигнализирует о необходимости выработать новые подходы к стимулированию демократических перемен. Но это невозможно без правильного понимания факторов, обусловливающих феномен полуавторитаризма.
 
На протяжении длительного времени страны западной демократии исходили из того, что демократизация возможна в любом обществе, была бы для этого политическая воля части политического класса. Соответственно западные программы содействия демократизации с начала 1990-х годов сосредоточивают свои усилия на том, чтобы оказывать давление на политическую элиту в нужном направлении и предоставлять ей помощь в создании демократических институтов. Оттауэй полагает, что подобный подход не выдержал проверки временем. Значительная часть стран, в которых произошли политические перемены, не стали демократическими. При этом авторитарный характер многих политических систем, сохранившийся несмотря на их трансформацию, объясняется отнюдь не одним лишь поведением правящих элит.
 
Полуавторитаризм порождается сочетанием двух факторов: действиями политических акторов и структурными особенностями общества. Полуавторитарные режимы возникли, во-первых, в результате «сознательных маневров политиков», включая тех из них, кто полагается на систему властных отношений, не вписывающуюся в рамки демократических процессов и институтов, и, во-вторых, в силу объективных обстоятельств, «снижающих значимость демократии для большей части населения, озабоченного скорее проблемами экономической и физической безопасности, чем достижением демократических целей» (с. 134). Конечно, замечает автор, в истории становления каждого из полуавторитарных режимов есть множество конкретных политических фигур, которые просто не желают демократии. Но наряду с этим существуют и «крутые горы, на которые нужно взобраться, и водные преграды, которые необходимо преодолеть», то есть «структурные препятствия», усложняющие путь к демократии при любом политическом раскладе (с. 134).
 
Манипуляции, к которым прибегают политики для сохранения своей власти, падают на благоприятную социальную почву. Во многих случаях само население стимулирует недемократические действия политиков. Полуавторитарная политическая система далеко не всегда возникает в результате ее «навязывания» автократическими лидерами населению, жаждущему чего-то совершенно иного. Напротив, очень часто это как раз то, что «принимают» и чего «даже желают» сами массы (с. 13). Во многих странах, как, например, в Венесуэле, люди «добровольно и даже с энтузиазмом» отвергают демократию, по крайней мере, на «некоторое время». Президент Венесуэлы Хуго Чавес, напоминает Оттауэй, был избран на свой пост несмотря на то, что он, мягко говоря, не пользовался репутацией демократического политика. Проголосовав за Чавеса, который ранее уже пытался захватить власть неконституционным путем, большинство венесуэльцев продемонстрировали, что демократия не относится к числу их приоритетов. Избрание этого человека было «недвусмысленным посланием» избирателей о том, что они «больше озабочены содержанием политики правительства и ее влиянием на их повседневную жизнь, чем уважением к демократическому процессу» (с. 135). Автор приводит и ряд других примеров, подтверждающих, что проблема полуавторитаризма не сводится к поведению конкретных политиков и что возникновение полуавторитарных режимов не обязательно обусловлено сознательными антидемократическими действиями тех или иных персонажей. Главная проблема в том, что такие действия оказываются востребованными массами. Политический успех лидеров полуавторитарных режимов определяется «не только их политической изощренностью, которая, действительно, нередко бывает поразительной, но и тем, что объективные общественные условия позволяют им и даже поощряют их действовать так, как они действуют» (с. 160).
 
Все это требует от «промоутеров демократии», чтобы они выработали новые подходы, которые имели бы «непосредственное отношение к структурным препятствиям», мешающим осуществлению более глубоких политических преобразований (с. 224). Конечно, возможности международного сообщества содействовать социально-экономическому развитию трансформирующихся стран весьма ограниченны. Единственный способ помочь демократизации — это оказать влияние на политический процесс. Но акценты в такой политике должны быть переставлены. В частности, Оттауэй считает необходимым пересмотреть политику, ориентированную на поддержку лишь тех небольших организаций гражданского общества, которые стоят на продемократических позициях. Стратегия превращения этих организаций в широкие массовые движения демократического характера не приносит ожидаемого результата, и поэтому она должна быть дополнена «работой с недемократическими организациями, уже имеющими широкую массовую базу». Их следует интегрировать в демократический процесс, ориентировав на достижение целей демократическими методами (с. 232).
 
Во всех рассмотренных в книге обществах с полуавторитарными режимами существуют группы и организации, которые «будут препятствовать демократической трансформации до тех пор, пока не станут ее частью». Конечно, работа с такими недемократическими организациями сложна и рискованна. В их составе существуют умеренные силы, которые при определенных обстоятельствах готовы действовать в рамках демократической системы, но им противостоят радикальные элементы, которые ни при каких условиях не примут демократию. Существует также опасность, что подобные организации, добившись благодаря демократии политического успеха, прибегнут затем к авторитарным методам. Но как бы то ни было, полагает автор, к демократическому результату может привести только та, пусть и сопряженная с риском, стратегия, которая стремится вовлечь в демократический процесс массовые организации, независимо от того, насколько недемократическими выглядят их цели» (с. 234).
 
Из книги становится ясно, что не существует единого рецепта стратегии, нацеленной на поощрение демократизации, который мог бы быть использован повсюду. Единственный общеметодологический вывод, к которому приходит автор, адресован организациям, причастным к разработке и проведению политики, призванной содействовать демократическим трансформациям, и состоит он в том, что им следует обратить гораздо большее внимание на «структурные проблемы», обусловливающие возникновение полуавторитаризма. Выбор же конкретных решений, соответствующих такому подходу, может существенно варьироваться в зависимости от специфических условий в той или иной стране. В одних случаях следует действовать более рискованно и активно. В других же лучший способ помочь демократизации заключается в том, чтобы вообще воздержаться от какого-либо содействия трансформациям. К примеру, оказание зарубежной помощи в проведении выборов представляется Оттауэй в лучшем случае бесполезным, а в худшем случае даже вредным, когда речь идет о полуавторитарных режимах, пребывающих в состоянии устойчивого равновесия либо переживающих деградацию. Здесь проблема не в «техническом качестве» выборов, а в постоянном использовании властью репрессивных методов или в отсутствии реальной оппозиции. Однако в тех странах, в которых (как, например, в Сенегале) можно рассчитывать в обозримом будущем на «умеренные перемены», помощь в проведении выборов весьма важна.
 
Хотя рецензируемая книга в целом окрашена в пессимистические тона и содержит немало констатаций, отражающих разочарование автора как результатами «третьей волны» демократизации, так и способностью Запада оказать влияние на ход поставторитарных трансформаций, завершается она все же на оптимистической ноте. Разочарования, пишет Марина Оттауэй, не должны заслонять того, что полуавторитарные режимы, возникшие в процессе глобальных политических изменений последнего времени, менее репрессивны и предоставляют своим гражданам более широкое политическое пространство, чем их предшественники. Этого недостаточно, но, тем не менее, это — некий позитивный результат (с. 253). И с этим выводом нельзя, пожалуй, не согласиться.
 
Григорий Вайнштейн
 
 
David E. Hoffman. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia. N. Y.: Public Affairs, 2002. VIII + 568 p.
 
Опытный читатель, ознакомившись с титульной страницей книги, непременно после этого заглянет в ее конец. И это сразу скажет о многом. Так, рецензируемый труд Дейвида Хофмана «Олигархи: Богатство и власть в новой России» объемом свыше 500 страниц имеет образцовый аппарат примечаний, предметный указатель и список тех, у кого автор брал интервью или с кем консультировался, а в их числе многие видные фигуры экономической и политической жизни России 1990-х годов. Все это свидетельствует о серьезности намерений автора и о весомости его монографии.
 
Тема книги Хофмана, обозначенная в названии, далеко не нова. Более того, за последние годы вышло несколько монографий в России и за рубежом, в которых проблема российской «олигархии» рассматривается под разными углами зрения, не говоря о поистине необъятном числе журнальных и газетных публикаций, разных по качеству и по глубине проникновения в предмет. Основная ценность издания, о котором здесь идет речь, — в большом объеме обработанного материала, в сведeнии воедино множества сюжетов и аспектов социально-экономической структуризации российского общества, ранее разбросанных по десяткам публикаций. К этому следует добавить собственный вклад автора по части новых, ранее нигде не публиковавшихся сведений. Книга написана как журналистское расследование и одновременно как репортаж — своего рода «живая история» в фактах, высказываниях, описаниях.
 
Дейвид Хофман в течение нескольких лет (1995—2001) возглавлял московское представительство газеты «Washington Post». Его способность окунуться в самую гущу событий тех лет вызывает удивление. Десятки российских журналистов в те же годы работали в жанре острого политического и экономического репортажа. Но ни один из них не написал подобную книгу. Почему? Быть может, монографическое исследование воспринимается в России как жанр, требующий многолетних размышлений. Но возможно и другое объяснение: осведомленность автора связана с готовностью «сильных мира сего» общаться с представителем западной прессы, тогда как по отношению к отечественным журналистам они демонстрируют настороженность и закрытость.
 
Формулируя свою тему, автор пишет: «Эта книга представляет собой хронику деятельности шестерых людей, которые в ходе грандиозного и не имеющего аналогий эксперимента помогли вырвать страну из объятий немощного социализма и ввести ее в экономику рыночного капитализма. Изложенная здесь история охватывает более пятнадцати лет — от начала реформ Михаила Горбачёва в 1985 году, известных как перестройка и гласность, до событий, последовавших за отставкой Бориса Ельцина 31 декабря 1999 года» (с. 3).
 
Книга распадается на две неравные части. В первой излагаются биографии шестерки олигархов. Во второй, значительно большей по объему, деятельность этих персонажей рассматривается на широком фоне социально-экономических перемен в России 1990-х.
 
Таким образом, в первой части своего труда Хофман ставит перед собой простую на первый взгляд задачу: дать краткое жизнеописание выбранных им фигур российского делового и политического истеблишмента. Это — в последовательности их появления на страницах книги — Александр Смоленский, Михаил Ходорковский, Борис Березовский, Владимир Гусинский, Юрий Лужков и Анатолий Чубайс. Именно истории их возвышения (накопление первоначального капитала в одних случаях, завоевание политических позиций — в других) посвящена первая часть книги, где каждому из олигархов отведена отдельная глава. Сюжеты этих глав увлекательны — в духе авантюрного романа наподобие «Жиль Блаз». Однако их содержание подкреплено кропотливо собранными фактами.
 
Выбор центральных персонажей может показаться кому-то случайным или спорным. Если говорить об олигархах, как таковых, — о людях, владеющих огромными финансовыми ресурсами и использующих их в целях политического влияния, то, действительно, выбор Хофмана может показаться произвольным. Но, вместе взятые, они демонстрируют — и это превосходно прослежено в книге — разные грани переходного периода, ведущего от «развитого социализма» к некоему более или менее устойчивому состоянию российского общества, для которого еще нет названия, но которое, по-видимому, все же достигнуто в первые годы XXI столетия.
 
Что же это за грани, с наибольшей полнотой воплощенные в личностях и деятельности олигархов?
 
Российская экономика через бартер, зачеты и другие промежуточные формы обретала деньги в том значении этого слова, какое оно имеет в рыночной экономике, в отличие от «фантиков», каковыми были деньги при социализме, и в процессе их обретения фигура банкира, каким был Смоленский, поистине стала знаковой.
 
Ходорковский — один из тех, с кем связан переход нефти, этого важнейшего элемента национального богатства, из государственных рук в частные.
 
Гусинский — по преимуществу медиамагнат, сумевший первым в России вырвать из рук государства важнейший сектор средств массовой информации и превратить его в мощное орудие воздействия на политические процессы в стране.
 
С именем Лужкова в наибольшей степени ассоциируется роль «хозяина», создавшего в Москве сложную систему взаимозависимости политических и экономических факторов, которая позволяет автору книги говорить о московском регионе как о «Moscow Inc.» — огромном конгломерате, управляемом как единая корпорация, во главе которой стоит «человек в кепке».
 
Чубайс — центральная фигура в процессе массовой приватизации, и эта его роль настолько неоспорима, что не требует дополнительных комментариев.
 
И, наконец, Березовский. В политике и экономике России он был своего рода «человек-оркестр», пытавшийся играть одновременно на многих инструментах. Его фигура максимально воплотила в себе идею олигархии, то есть закулисного управления аппаратом государственной власти магнатами капитала.
 
История того, как сложилась и получила конкретное выражение данная идея, тщательно прослеживается во второй части книги. Начало было положено в 1994 году, когда возник «клуб на Воробьевых горах», включивший в свой первый состав группу новых магнатов (tycoons — автор охотно использует этот американский термин для обозначения русских мультимиллионеров). Члены клуба поставили своей целью выработать согласованную стратегию. В числе важнейших элементов подобной стратегии было нахождение путей к созданию прочной коалиции со структурами государственной власти. Первая попытка такого рода была предпринята, когда на собрание «клуба магнатов» был приглашен Лужков. Но в том же 1994-м попытка потерпела неудачу, поскольку мэр Москвы вовсе не собирался работать в связке с олигархами, предпочитая управлять собственным хозяйством, то есть Москвой, единолично.
 
Дальнейшие события, и особенно так называемые «залоговые аукционы» 1995 года (которые, по мнению многих наблюдателей, проводились нечестно, поскольку их результаты были предрешены), серьезно поколебали согласованные принципы поведения, выработанные представителями крупного капитала в рамках «клуба на Воробьевых горах». Однако последующий ход событий снова поставил российский крупный капитал перед необходимостью выработать стратегию совместных действий. Осознание этой задачи становилось особенно острым по мере того, как падал рейтинг Бориса Ельцина и соответственно возрастала угроза, что на президентских выборах-1996 победу одержат коммунисты.
 
В результате сложных тактических маневров, вовлекших в свою орбиту часть ближайшего окружения президента, московский политический истеблишмент во главе с Лужковым, ряд региональных лидеров, а также группу представителей крупного капитала, удалось составить работоспособный блок, который сумел мотивировать президента Ельцина на активное участие в избирательной кампании и тем самым сохранил его у власти.
 
Особое внимание Хофман уделяет роли таких людей, как Чубайс, возглавивший избирательный штаб Ельцина; Валентин Юмашев, руководивший администрацией президента; дочь Ельцина Татьяна Дьяченко; Березовский, выступивший теневым координатором избирательной кампании. Группа представителей крупного капитала, объединившихся в поддержку Ельцина, получила в оппозиционной печати название «семибанкирщина», поскольку в нее входили главы семи крупнейших частных банков страны (автор подробно объясняет западному читателю связь этого слова с «Семибоярщиной», которая правила Россией в Смутное время XVII века).
 
Выборы 1996 года и их результаты породили совершенно новую расстановку сил в России. Блок Чубайса — Березовского смог вытеснить из президентского окружения группу Сосковца — Коржакова. На авансцену политической жизни выдвинулась сильная фигура генерала Лебедя. Была сделана первая серьезная попытка найти выход из чеченского конфликта. Вместе с тем усилилась зависимость власти от капитала. Но и сама коалиция, приведшая Ельцина к власти, стала заложницей политического режима, который из-за плохого здоровья президента оказался в руках его ближайшего окружения. Сложившуюся ситуацию Хофман и расценивает как «олигархию». Уже в начале книги он пишет: «Победа на выборах сковала магнатов капитала и президента одной цепью, так как их богатство было скреплено его властью. Ни они, ни Ельцин не могли освободиться друг от друга. По мере того как росла власть магнатов капитала, их стали называть олигархами, то есть людьми, которые владеют и правят новой Россией» (с. 2).
 
Однако явление, получившее название «олигархия» и претендовавшее на статус политико-экономической системы — устойчивого состояния российского общества, на самом деле было далеко от какой-либо устойчивости. Уже в 1997-м борьба за приватизацию огромной государственной монополии «Связьинвест» внесла глубокий раскол в ряды олигархов. В книге тщательно прослежен этот эпизод недавней российской истории, когда Чубайс и Альфред Кох отдали предпочтение группе инвесторов во главе с Владимиром Потаниным в ущерб интересам Березовского и Гусинского. Даже по представленному в книге расследованию трудно судить, была ли победа Потанина, привлекшего на свою сторону Джорджа Сороса, результатом честного выполнения условий конкурса, или же эти результаты были подстроены заранее. Так или иначе данный эпизод показал, сколь зыбки основания союза наверху, сколь сильно он подвержен воздействию корыстных интересов его участников.
 
Дальнейшее развитие событий лишь подтверждает этот вывод. Нараставшее противостояние внутри коалиции стало особенно заметно благодаря расхождению позиций двух крупнейших телевизионных каналов. Гусинский, который еще в 1995 году купил так называемый Четвертый канал телевизионного вещания, создал компанию НТВ, которая быстро завоевала популярность у образованной публики. В политическом аспекте этот канал и его руководство (Евгений Киселев) были наиболее близки к партии «Яблоко» и к ее лидеру Григорию Явлинскому. Однако до 1998-го данное обстоятельство не вызывало трений в рядах олигархов. Ситуация резко изменилась после дефолта 1998 года. Его причины и последствия подробно и, на мой взгляд, весьма точно проанализированы в рецензируемой книге. В главе «Рычание драконов», где рассмотрены эти вопросы, исследованы экономические основы олигархической коалиции: гарантии государства против опасности «двух драконов» — девальвации рубля и моратория на государственные долговые обязательства. Эта двойная гарантия служила фундаментом союза федерального правительства (в первую очередь по линии выполнения бюджета) и финансового капитала (так называемых «уполномоченных» банков, для которых операции с государственным долгом служили обширным источником обогащения). Но она же блокировала возможности маневра для правительства. Финансовые ресурсы государства были настолько истощены, что каждое очередное погашение поступавших к оплате государственных краткосрочных облигаций (ГКО) превышало выручку от реализации новых выпусков. Как известно, выход был найден путем одновременно объявленных девальвации рубля и моратория по долговым обязательствам, в том числе частных банков по форвардным контрактам, которые предполагали государственную гарантию инвестиций иностранцев в ценные бумаги в случае девальвации рубля.
 
Таким образом, дефолт (мораторий на государственные и частные долги) и девальвация спасли олигархическую коалицию. Установив мораторий по форвардным контрактам частных банков (которые составляли 16 млрд долларов), российское правительство, по словам Хофмана, «стало соучастником ограбления иностранных инвесторов». «Это была экстраординарная мера, — продолжает он, — настоящий подарок магнатам» (с. 430). Но, добавлю от себя, ограбили не только иностранных инвесторов, но и миллионы российских вкладчиков, то есть формирующийся средний класс.
 
Несмотря на все эти меры, олигархическая коалиция не могла противостоять внутреннему разложению. Особенно показателен в этом отношении следующий за дефолтом 1999-й. В беспрецедентной по размаху и ожесточенности войне телевизионных каналов были использованы все средства «черного пиара», направленные на то, чтобы любыми способами выбить из борьбы политического противника. Особым цинизмом отличался Первый канал, приватизированный (фактически, если не формально) Березовским. Атака на политический союз Примакова — Лужкова отражала интересы так называемой «семьи» — узкого круга людей, составлявших ближайшее окружение больного и недееспособного президента. Сосредоточение власти в руках «семьи» противоречило интересам ранее сформированной олигархической коалиции и предопределило ее окончательный развал. Когда же вследствие этого развала в российской политике появилась фигура Путина и началось его быстрое восхождение во власть, стали один за другим сходить с политической сцены центральные персонажи книги Хофмана. С утратой своих телевизионных каналов потеряли прежнее влияние два наиболее заметных российских магната — Березовский и Гусинский. Еще раньше не смог оправиться от последствий дефолта банк Смоленского (СПС-АГРО). Ходорковский в наибольшей степени сумел воспользоваться передышкой, предоставленной его промышленной империи мораторием 1998 года, и укрепил свои позиции в нефтяной отрасли, надолго уйдя из публичной политики. Лужков отказался от своих президентских амбиций, сосредоточившись на роли «хозяина» Москвы. Чубайс «занял эшелонированную оборону», став «главным энергетиком» России.
 
Итак, прежняя олигархическая коалиция, по мнению Хофмана, распалась. Об «эре олигархов» он говорит следующими словами: «Ныне дни их славы позади. Пришли новые игроки, сколочены новые состояния. И новый русский лидер сидит в Кремле» (с. 489). Но что сулят России эти перемены? Ясного ответа на данный вопрос книга не содержит. Тем не менее варианты возможного развития событий все же автором намечены. Рассматривая структуры, складывавшиеся в период 1990-х годов, Хофман говорит о нескольких путях построения рыночной экономики. «Один из них — в духе либерализма Чубайса — Гайдара, при котором правят рыночные силы. Второй — грабительский (“победитель получает всё”) олигархический капитализм... Третий путь — созданная Лужковым машина столичного города под эгидой одного босса» (с. 244).
 
Первый, «либеральный», путь в книге не анализируется. Это не значит, что у него нет перспективы. Однако реализация этого пути зависит не только от экономической, но и еще в большей степени от политической составляющей российского общества. Что касается второго, олигархического, пути, то он, судя по финальному выводу автора, исчерпал себя еще в 1990-е. Остается третий вариант из тех, что реально сложились в переходный период: по образу «машины столичного города под эгидой одного босса». Какова вероятность того, что подобная модель или ее разновидность будет перенесена на другие регионы России и даже на федеральный уровень? Но прогнозы не входят в задачу, которую Хофман поставил перед собой. Он скорее подводит черту под определенным этапом истории России, завершая книгу ответом Путина (на пресс-конференции 18 июля 2001 года) на вопрос журналиста о Березовском: «Борис Березовский — а кто это такой?» (с. 493).
 
Юрий Кочеврин
 
 
C. G. Gaddy, B. W. Ickes. Russia’s Virtual Economy. Washington (DC): Brooking Institution Press, 2002. XIV + 306 p.
 
Ни для кого не секрет, что в 1990-е годы в западной академической среде резко упал интерес к России. Окончание холодной войны, прекращение идеологического противостояния между Востоком и Западом и развертывание рыночных реформ в нашей стране превратили Россию из враждебной сверхдержавы в одно из многих государств, развивающихся по демократическому пути. Однако если в былые времена большинство на Западе считало странной аномалией советскую социально-политическую систему, то сегодня таковой считают российскую экономику. Сочетая в себе черты развитого рыночного хозяйства и элементы чуть ли не феодализма, она остается крайне трудным предметом для изучения. Тем более отраден факт выхода в США книги, авторы которой продемонстрировали глубокое понимание особенностей российской экономики и путей ее возможного развития
 
Книгу Клиффорда Гэдди, научного сотрудника вашингтонского Института Брукингса, и Барри Айкса, профессора Университета штата Пенсильвания, «Виртуальная экономика России» отличает прежде всего предельная четкость положений и выводов, сделанных на основе проницательного анализа многих явлений хозяйственной жизни, которые обычно скрыты от академического наблюдателя.
 
Авторы поставили себе целью ни больше ни меньше как «предложить новый метод анализа, создать модель, позволяющую размышлять о переходных процессах в России» (с. 3). Этот метод заключается в том, чтобы рассматривать российскую хозяйственную систему одновременно и как искусственную конструкцию, и как жизнеспособную систему, чьей главной особенностью является постоянно воспроизводимый неэквивалентный обмен между отраслями и предприятиями, в ходе которого одни хозяйствующие субъекты соглашаются с ценами на их продукцию, устанавливаемыми другими субъектами, заведомо зная, что таковые не отражают рыночных реалий (с. 5—6). При этом Гэдди и Айкс отмечают факт, замалчиваемый отечественными исследователями: эта виртуальная экономика носит устойчивый характер, «отход от характерных для нее стереотипов поведения не приносит никому выгод, а те, кто пытается играть по обычным рыночным правилам, оказываются в менее предпочтительном положении, чем принимающие правила виртуальной экономики» (с. 6).
 
Не менее определенно говорят авторы и о многих других особенностях российской экономики, которые известны большинству отечественных исследователей, но, как правило, не находят отражения в их публикациях. Так, в книге прямо указывается на то, что значительная часть отраслей промышленности производят отрицательный эффект, выступая в качестве «пожирателей» стоимости (value destroyers), пусть даже это не означает ненужности подобных производств: «Предприятие может производить полезную продукцию и при этом уничтожать стоимость — это означает, что стоимость готового продукта оказывается меньшей, чем совокупная цена компонентов, служащих для его производства» (с. 47).
 
Важнейшим хозяйственным ресурсом в современной российской экономике оказываются неформальные связи, способствующие получению конкурентных преимуществ (с. 56). Подобные отношения, само наличие которых хорошо известно, традиционно считаются некой аномалией, никогда не рассматриваются в качестве одного из видов капитала и тем более не исследуются в рамках анализа рационального инвестиционного поведения. Понимание их как капитала особого рода (relational capital) позволяет переосмыслить природу российской экономики, поскольку традиционное разделение на легальный и теневой секторы оказывается бессмысленным в условиях, когда relational capital органично включен во всю хозяйственную систему (с. 59—61). На основе множества фактов и наблюдений авторы приходят к выводу, что нынешняя российская действительность характеризуется не опасностью возникновения виртуальной экономики, а ее наличием. Они пишут: «Современная проблема отлична от той, с которой столкнулись реформаторы начала 90-х. Сегодня виртуальная экономика существует как данность (курсив мой. — В.И.)» (с. 225).
 
Что представляет собой виртуальная экономика, как она возникла и какое влияние способна оказать на перспективы развития России? По мнению Гэдди и Айкса, ее истоки кроются в сознательном искажении стоимостных и ценовых пропорций воспроизводства. С советских времен, когда «приоритет отдавался тяжелой и особенно оборонной промышленности, большое значение имело формирование видимости того, что эти секторы экономики создают стоимость (курсив мой. — В.И.)» (с. 48). В результате, если в 1989 году в советской экономике электроэнергетика и топливная промышленность обеспечивали 11,9 проц. совокупной добавленной стоимости, а доля машиностроения и металлообработки достигала 39 проц., то в 1998-м капитализация компаний топливно-энергетического комплекса составила 80 проц. общей капитализации российского фондового рынка, а на долю предприятий тяжелой промышленности пришлось не более 1 процента (с. 19, 18). Последние цифры, по мнению американских исследователей, в целом адекватно отражают реальный вклад отраслей в создание совокупной добавленной стоимости, тогда как традиционная статистика занижает роль сырьевых отраслей и завышает роль обрабатывающих. Этот перекос, составляющий суть виртуальной экономики, порождает два следствия.
 
Во-первых, неэффективная экономика не может функционировать без постоянного притока средств извне. В отсутствие традиционных источников инвестиций «конечным “поставщиком стоимости” в современной России выступает топливно-энергетический сектор, и прежде всего одна компания — “Газпром”, — государственная газовая монополия» (c. 5). Более того, «система способна существовать лишь до тех пор, пока [данный сектор] может и готов впрыскивать в нее все новые и новые стоимости» (с. 133). Этот сектор становится нетто-инвестором, хотя прибыли, которых его лишают, не рассматриваются как капиталовложения. В такой ситуации точный учет подобных «квазиинвестиций» невозможен, что делает их распределение исключительно волюнтаристским (с. 118). При этом заниженные цены на ресурсы не воспринимаются как дотация, вследствие чего «пожиратели стоимости», которые, по сути, являются дотационными предприятиями, выглядят прибыльными, а любые стимулы структурной перестройки исчезают (с. 52—53, 155).
 
Во-вторых, для большинства «пожирателей стоимости» даже эти льготные условия не могут служить залогом выживания. Цены, которые они вынуждены устанавливать на собственную продукцию, заведомо неконкурентоспособны. Как раз для создания иллюзии эффективности и поддержания конкурентоспособности и применяются «условные» цены, формально исчисляемые в рублях, но оплачиваемые либо бартером (с. 25, 27— 29), либо денежными суррогатами (с. 33—34, 36—37). В таком случае экономика распадается на производственные и сбытовые цепочки, а в систему неденежного обмена начинает вовлекаться государство, готовое принимать вместо налоговых платежей практически любые ценности.
 
Таким образом, формальным признаком виртуальной экономики служат демонетизация хозяйственной сферы и превращение экономической системы в систему сугубо административную, а точнее, в основанную на «отношениях», в систему, где ценность того или иного товара или услуги определяется не их рыночной оценкой, а произвольным соглашением сторон. Главной ценностью в такой системе становятся пробивные способности того или иного ее субъекта. Государство самоустраняется из экономики, что практически лишает его шансов на получение налогов; в то же время оно не может самоустраниться из социальной сферы, на поддержание которой необходимы средства. Формально единая страна распадается на отдельные мало связанные друг с другом элементы.
 
Однажды возникнув, подобная ситуация способна лишь усугубляться, поскольку главной целью руководителей любой сферы и любого уровня становится не повышение экономической эффективности, а поддержание социальной стабильности. Именно на достижение такой цели в 1990-е годы были направлены все усилия российского руководства, да и мировое сообщество было заинтересовано в предотвращении социальных катаклизмов на постсоветском пространстве. По мнению Гэдди и Айкса, поддержание стабильности стало в российском обществе аналогом сохранения традиционной структуры российской экономики (с. 70, 73). Директора предприятий стремились даже при снижении прибылей не сокращать персонал, так как считали себя социально ответственными перед ним (с. 23—24); региональные власти пытались реализовывать собственные социальные программы, подчиняясь при этом диктату предприятий и допуская невыполнение обязательств перед федеральным Центром (с. 173); само федеральное правительство желало сохранить на приемлемом уровне расходы на оборону и безопасность, несмотря на то, что требуемая для этого реальная экономическая база снизилась более чем на 60 процентов (с. 206). Виртуальная экономика отрицала экономическую логику, как таковую.
 
Но хотя виртуальная экономика российского образца и была относительно стабильной, хотя «Газпром» и нефтяные компании поставляли необходимые инвестиции, хотя виртуальные расценки обрабатывающих отраслей оплачивались не менее виртуальными платежными средствами, а государство использовало любые возможности заимствований, существовала проблема, неразрешимая в рамках виртуальной экономики.
 
Проблема эта заключалась в прогрессирующей хозяйственной деградации. В условиях хронической нехватки реального капитала и инвестиций предприятия стремились не только использовать те квазиинвестиции, которые поступали из ресурсодобывающего сектора, но и выжимать все возможное из основных фондов и рабочей силы. Это вело к свертыванию сложных, требующих взаимодействия с рыночной сферой производств, к переориентации на «более мелкое производство, более примитивное и потому требующее меньшей специализации» (с. 157). Самое же главное — безвозвратно таял человеческий капитал, особенно в тех случаях, когда способности работников были тесно связаны со спецификой той или иной отрасли (с. 161—162). Таким образом, хотя виртуальная экономика и могла сохраняться довольно продолжительное время, ограничивающим ее развитие фактором был примитивизм способов выживания хозяйственной системы в целом.
 
Однако сам по себе анализ ситуации, сложившейся в российской экономике в 1990-е годы, пусть даже такой глубокий, как в книге Гэдди и Айкса, вряд ли заинтересовал бы российского читателя, если бы его результаты не были применены авторами к реалиям, возникшим после кризиса 1998-го, который нередко рассматривают как переломный момент, как начало выздоровления хозяйственной системы.
 
Важнейшим достижением американских исследователей я считаю развенчание этой иллюзии. «Есть все основания не верить в то, что российская экономика начала выкарабкиваться из западни, в которую она попала», — пишут они (с. 191), приводя в доказательство ряд тезисов.
 
Во-первых, кризис 1998 года, резко понизивший обменный курс рубля, не столько повысил конкурентоспособность промышленных предприятий, сколько «сделал экспортно-ориентированную часть российской экономики (где создается стоимость и где распространены денежные отношения) бoльшей в рублевом выражении по сравнению с “доисторической” ее частью (в основном “пожирающей” стоимость и отторгающей денежные транзакции)» (с. 195). Тем самым был обеспечен дополнительный приток денег в экономику в целом и в бюджетную систему в частности, что способствовало относительному сокращению неденежных расчетов и порождало иллюзию преодоления виртуальной экономики.
 
Во-вторых, экономика лишь отреагировала на изменение внутреннего спроса, а хозяйственный рост стал не более чем следствием сокращения импорта, оказавшегося недоступным как для граждан, так и для предприятий. Рост оказался сосредоточен в отраслях, ориентированных на внутренний рынок. Авторы книги отмечают, что экспорт машин и оборудования в весьма успешном 2000-м оставался на более низком уровне, чем в 1998 году (с. 194)! Сегодня кризис нарастает, затронув многие отрасли тяжелой промышленности, ориентированные на отечественного потребителя (например, автомобилестроение). Можно добавить, что и активно рекламируемый в последнее время рост экспорта вооружений стал следствием впрыскивания дополнительных средств в неэффективный военно-промышленный комплекс (причем не очевидно, было ли при этом получено больше доходов, чем потеряно ресурсов).
 
Наконец, в-третьих (и на этом следует остановиться подробнее), современная российская экономика в очередной раз (и даже в большей степени, чем прежде) становится заложницей усиливающегося стремления руководства страны к сохранению «стабильности» и обеспечению «безопасности» (с. 207—212). Американские исследователи убедительно показывают, что задачи, поставленные реформаторами в 1990-е — в короткое время построить демократическую систему, заложить основы рыночной экономики и сохранить социальную защищенность граждан, — были изначально невыполнимы и нереалистичны; они называют их «нереализуемой триадой целей» (с. 206—207). Кризис 1998 года, ослабивший необходимость разрушать сложившуюся виртуальную экономику, возродил надежды на возможность невозможного. В рамках подхода, исповедуемого президентом Путиным, «стабильность откровенно связывается с отсутствием радикальных перемен в политическом курсе», — пишут Гэдди и Айкс (с. 212), в то время как только радикальные перемены могут преодолеть виртуальную экономику. Вывод авторов заключается в том, что «[формирование] рынка с российской спецификой... кажется Путину наиболее предпочтительным выходом. Он, по сути, предлагает заменить “нереализуемую триаду”, в рамках которой демократия и рыночная экономика определялись на западный манер, тремя новыми императивами: (1) особым вниманием к национальной безопасности; (2) созданием виртуальной экономики, реформированной с целью соответствия ее приоритетам безопасности, и (3) политическим порядком, основанным на стабильности, минимизации личных свобод и [приверженности] “русской идее”» (с. 212). Авторы убеждены, что «период, последовавший за финансовым кризисом 1998-го, показал, что экономика, а особенно рыночный сектор, не входила в число приоритетов высшего российского руководства; таковыми были внутриполитическая стабильность и национальная безопасность» (с. 205). Следовательно, считают они, в современных условиях виртуальная экономика становится не проклятием, каким она была в 1990-е, а своего рода палочкой-выручалочкой, поскольку ее поверхностное реформирование способно «породить рост, обусловленный недостатком перемен и отсутствием радикальных трансформаций» (с. 216).
 
Какие же перспективы рисует рецензируемая книга? Виртуальная экономика сохранится, хотя и в модифицированном виде. Ее модификации сведутся в основном к приватизации государственными служащими тех обладающих свойствами капитала личных связей и отношений, которые прежде были хаотически распределены между различными хозяйствующими субъектами. Значительная часть неформализованной прибыли будет формализована и станет источником поступающих в казну налогов. В ресурсных отраслях будет наведен относительный порядок (например, между предприятиями будут проведены целевые денежные расчеты, по сути ничем не отличающиеся от вексельных операций). Дополнительные доходы, однако, будут направлены не на реформирование основ экономической системы, а на поддержание ее сложившейся структуры, которая и сама по себе, и в своей продукции воплощает идеи безопасности и стабильности. Всю эту систему авторы называют «реформированной виртуальной экономикой» (c. 213—217).
 
Насколько разумен такой курс? «Виртуальная экономика способствует смягчению кризиса в сфере безопасности, однако достигается это за счет эрозии долгосрочного хозяйственного потенциала. Императив виртуальной экономики — выживание, а не трансформация. Она обеспечивает стабильность, но лишь видимую. Страна избегает краха, но все больше увязает в тупиковой по своей природе ситуации» (с. 208).
 
Что можно сделать в поисках выхода? Следует отказаться от виртуальной экономики в пользу гласного перераспределения ресурсов и дотирования отраслей, необходимых для решения насущных проблем, что продемонстрировало бы реальную цену «безопасности» и «стабильности». Следует укрепить государственный контроль над сырьевым комплексом и изымать ту добавленную стоимость, которая ныне обращается в квазиинвестиции, в пользу промышленности, если это необходимо. Следует выработать продуманную политику структурной перестройки и принять ее в качестве приоритета повышению эффективности даже тех производств, которые, как считается, по той или иной причине имеют принципиальное значение. Следует активизировать практику банкротств неэффективных предприятий и передачу их в частные руки. Наконец, следует «удерживать курс рубля на возможно более низком уровне» (с. 239), что вполне естественно, так как способствует и повышению конкурентоспособности рыночно-ориентированных предприятий, и постепенному отсеиванию заведомо неэффективных.
 
Велика ли вероятность реализации всего этого? Не стоит тешить себя особыми надеждами. Правительству, с головой окунувшемуся в борьбу с виртуальным противником за достижение виртуальных целей, вряд ли удастся обойтись без виртуальной экономики.
 
Владислав Иноземцев
 
 
Der schwerfallige Riese: Wie Russland den Wandel gestalten soll / Olaf Hillenbrand, Iris Kempe (Hrsg). Gutersloh: Verlag Bertelsmann Stiftung [www.bertelsmann-stiftung.de/verlag], 2003. 347 S. 
 
Autoren: F. Bomsdorf, O. Hillenbrand, M. Huterer, I. Kempe, K. Mildner, H. Reisinger, H.-H. Schroder.
 
Несть числа публикациям, посвященным проблемам реформирования России, которые появились в последние годы на Западе. И это понятно. Как никакая другая страна постсоциалистической Восточной Европы, Россия, будучи самым крупным государством континента и мира, членом клуба ядерных держав и одним из ведущих игроков в Совете Безопасности ООН, продолжает оказывать серьезное влияние на международную жизнь. И если проблемы трансформации в подавляющем большинстве стран бывшего социалистического лагеря, а также в независимых прибалтийских республиках уже в значительной мере позади (об этом свидетельствует и грядущее расширение Евросоюза и НАТО), то вопросы о том, куда идет Россия и как ей помочь с выбором правильного пути, во многом остаются пока открытыми.
 
Не стала исключением и вышедшая в 2003 году в Германии книга «Неповоротливый колосс: Как России осуществлять перемены». Она представляет собой сборник аналитических материалов под научным руководством директора Центра прикладных политических исследований Мюнхенского университета, ученого с мировым именем профессора Вернера Вайденфельда и является частью большого проекта, финансируемого фондом Бертельсмана. В свое время этот фонд выступил с инициативой разработать методы эффективного управления процессами трансформации и перехода к моделям западной демократии, в первую очередь в постсоциалистических странах. В данном проекте приняли участие многие немецкие ученые, а в 2001-м успешное проведение реформ в Польше было удостоено премии Карла Бертельсмана.
 
Интерес немцев к России и ее проблемам очевиден. Пожалуй, ни у одного другого народа Европы и мира нет такого богатого опыта общения с россиянами. Ни одна страна не вкладывала столько средств в экономику Советского Союза, а затем и Российской Федерации, как Федеративная Республика Германия. Делала и делает она это далеко не из одних альтруистических соображений. Ведь, несмотря на свою внутреннюю слабость, Россия, по убеждению Вайденфельда, «как и прежде, продолжает оставаться ключевым государством. В перспективе без ее участия невозможно поддержание стабильного мирового порядка, и без стабильной России немыслима стабильность в Европе» (с. 8).
 
В обозреваемом исследовании немецкие эксперты — представители науки и политики — анализируют центральные проблемы и механизмы трансформационных процессов в России, пытаясь разработать рецепты для оптимального и наиболее безболезненного ее реформирования по традиционным западным лекалам, правда, с учетом российских национальных особенностей. При этом они не настаивают на том, что открывают истину в последней инстанции. Главное, чего они хотят, — это чтобы их труд стимулировал дискуссию о путях и содержании российской политики реформ.
 
Другой вопрос — к какому читателю обращена книга. И хотя после внимательного ознакомления с ней нельзя не признать, что она представляет очевидный интерес не только для российских экспертов, но и для более широкой публики, убеждаешься также и в том, что все же ее главный адресат — это западный, а точнее, западно-европейский читатель, не знакомый с российской внутриполитической кухней. Рекомендации, которые дают авторы сборника, предназначены по большей части западной политической элите, хотя могут быть полезны и российским политикам. Поэтому вряд ли можно назвать труд немецких ученых советами постороннего. Он представляет собой скорее советы заботливого и участливого партнера, которому небезразлично, как идут дела у его соседей по общеевропейскому дому.
 
Центральное место в книге занимает исследование профессора восточно-европейской истории Рурского университета в Бохуме Ханса-Хеннинга Шрёдера, посвященное экономическим, социальным и политическим переменам в России с 1992 по 2002 год (с. 25—200). На оригинальных российских источниках он представил всеобъемлющий аналитический обзор преобразований в России за прошедшее десятилетие как совокупность политических, экономических и общественных процессов. В отличие от оптимистических реляций российского правительства последних двух лет диагноз Шрёдера совпадает с неутешительным мнением большинства рядовых жителей России: более чем десятилетние попытки реформ привели к тому, что население разделилось на незначительную часть выигравших от реформ и большинство проигравших. Обедневшие и разочарованные граждане не только не заинтересованы в политических переменах, но и не в состоянии активно содействовать экономической и политической перестройке.
 
Подразделяя новейшую российскую историю на «эру Ельцина» и «эру Путина» (хотя, на мой взгляд, такая периодизация упрощает проблему), Шрёдер перечисляет и раскрывает содержание тех негативных тенденций в экономике, которые имели место в период президентства Ельцина (с. 51):
 
• рост инфляции и соответственно потребительских цен,
 
• падение промышленного производства,
 
• сокращение инвестиций,
 
• неэффективное развитие банковской системы,
 
• бегство капитала (за 1992—1999 годы на Запад утекло, по разным оценкам, от 200 до 500 млрд дол.).
 
Развитие политической системы и демократических институтов власти, по мнению Шрёдера, также имело явные перекосы в сторону авторитаризма типично русского/советского образца, с чем нельзя не согласиться. Конфронтация между президентом и парламентом в 1993-м привела к тому, что главной целью разработчиков российской конституции стало стремление исключить подобную ситуацию в будущем. Поэтому позиции президента были конституционно настолько усилены, что эффективный контроль за его действиями оказался просто невозможен. А из-за слабости парламентских представительных органов и отсутствия организованного представительства интересов населения общество не имело возможности влиять на формирование политики. Поэтому ту систему власти, которая сложилась в «эру Ельцина», «нельзя назвать демократическим государственным устройством» (с. 40).
 
И хотя можно указать на определенные успехи в приватизации (Шрёдер подчеркивает положительную роль в «ваучеризации» всей страны Анатолия Чубайса, которому в кратчайшие сроки удалось денационализировать подавляющую часть промышленных предприятий, прежде всего в добывающих отраслях), самая главная проблема осталась — это образование «среднего класса». Он просто не мог возникнуть в рамках клановономенклатурной приватизации. Потенциал для его формирования есть, но самого «среднего класса» как не было, так и нет. Поэтому до сих пор он (или то, что таковым именуют) не способен определять политическое и общественное развитие России (с. 86).
 
Не является откровением и тезис Шрёдера, что сверхконцентрация власти в администрации президента предопределила слабость политических партий и российского парламентаризма в целом (с. 118). Оптимистические ожидания, которые связывали с развитием демократии и рыночной экономики, в целом не оправдались, но тем более удивителен низкий уровень конфликтного потенциала в стране. Тем не менее, считает автор, российская политика прошла значительную часть пути к демократии и рыночной экономике. Процесс перемен в России оказался гораздо более трудным, чем предполагали, и тем не менее, убежден Шрёдер, преобразования в России необратимы.
 
Со сменой президента в Российской Федерации суть власти да и сама власть не претерпели существенных изменений. Ведь эта смена происходила по инициативе и при непосредственном участии пресловутой «семьи», которая расставила на ключевые позиции в государстве, прежде всего в администрации президента, своих людей. Шрёдер отмечает, что существенным элементом «системы Путина» продолжает оставаться альянс исполнительной власти с группами крупного капитала (с. 165).
 
Анализируя причины популярности Путина, которая не снижается уже в течение трех лет, Шрёдер указывает на два момента. Во-первых, благоприятная экономическая конъюнктура последних лет (4—5 проц. экономического роста ежегодно начиная с 1999 года), связанная с высокими ценами на нефть, что благотворно влияет на доходы бюджета, 30 проц. которого приходятся на поступления от экспорта газа и нефти. И хотя экономический подъем не является исключительно результатом целенаправленной политики нынешнего российского президента, но именно с ним население страны связывает имя Путина. Во-вторых, после «отлучения» Березовского и Гусинского от ведущих телекомпаний ОРТ и НТВ исполнительной власти удалось взять под свой контроль важнейшие электронные средства массовой информации, которые покрывают своим вещанием всю территорию страны (с. 168).
 
Итак, каков же итог на сегодняшний день? Как ни горько это признавать, но приходится согласиться с автором, что главная цель — демократия на основе рыночной экономики — до сих пор не достигнута. Демократические правила игры еще не укоренились, перестройка экономики идет с большими трудностями, строительство гражданского общества находится в начальной фазе. Конституционные нормы и правовая практика зачастую входят в противоречие друг с другом, правовое государство демонстрирует свою незрелость. Ученые говорят об «ущербной демократии», а для многих людей в России термин «демократия» вообще превратился в ругательное слово.
 
Шрёдеру в целом удалось нарисовать объективную картину достижений и просчетов российских реформаторов, а также вызовов, стоящих перед ними. Следуя логике его анализа, можно заключить, что успех преобразований зависит от того, насколько быстро и эффективно будет реализована социальная составляющая российских реформ, иными словами, насколько заметным будет реальный рост благосостояния российских граждан.
 
Другие статьи сборника развивают отдельные аспекты базового исследования Шрёдера. Авторы, составившие творческий коллектив, используют выдвинутые в его статье положения в качестве отправной точки при формулировании стратегических рекомендаций по управлению трансформационными процессами в ключевых областях. При этом они концентрируют свое внимание на наиболее важных проблемах, которые следует учитывать в ходе дальнейшего реформирования России.
 
У немецких экспертов возникает традиционный русский вопрос: кто виноват в сложившейся ситуации? В чем причина пробуксовки реформ в Российской Федерации? Ведь прошло уже 12 лет с начала рыночных преобразований, а воз во многом и ныне там.
 
Сотрудники Центра прикладных политических исследований Мюнхенского университета Олаф Хилленбранд и Ирис Кемпе считают (с. 11— 24), что причины специфических трудностей при реформировании России кроются в ее особой роли страны-колосса. Возникает парадокс: по своей территории, по запасам природных богатств, по величине и качеству человеческих ресурсов, по принадлежащей ей роли в глобальной политике безопасности Россия по праву претендует на статус великой державы, но в других важных отношениях она скорее похожа на карлика. Так, российский ВВП сравним с голландским, социальное положение населения страны мало чем отличается от условий жизни в развивающихся государствах (с. 20). Россия — неповоротливый колосс. Размеры страны, отсутствие исторических корней демократии и рыночной экономики вкупе с ее ролью участника глобальной политики — все это делает проблему перемен в России особенно трудной и вместе с тем насущной.
 
В реализации трансформационных процессов России не обойтись без западной помощи, считают авторы статьи. Не обойтись хотя бы потому, что в наше время политическая взаимозависимость и экономическая глобализация существенно ограничивают собственные возможности государств по устойчивому развитию и реформированию (с. 16).
 
Экономическую политику Путина и стратегию Запада по отношению к России анализирует руководитель координационного бюро по экономическому консалтингу посольства ФРГ в Киеве Кирк Мильднер (с. 201— 230). По его мнению, негативные явления в российской приватизации были обусловлены отсутствием институциональных предпосылок, таких, как гражданское право, правовые основы банкротства, надежно функционирующая судебная система, прозрачные процедуры, эффективная система управления производством и свободный доступ к информации (с. 202). В конечном счете это вылилось в два финансово-экономических кризиса 1994 и 1998 годов, которые заставили Запад коренным образом пересмотреть свою политику содействия преобразовательным процессам в России. При определении стратегии поддержки российских реформ западным партнерам, считает автор, необходимо иметь в виду негативные тенденции государственного строительства в России. В настоящее время вся власть сконцентрирована в администрации президента. Более того, налицо дублирование ею функций различных государственных структур. Большие сомнения вызывает кадровая политика. Выстроенная президентом вертикаль власти в лице семи его полномочных представителей служит лишь расширению личных полномочий главы государства, который поставил себе целью создать «сильное государство». А «сильное государство по-русски» — это расширение полномочий силового и исполнительного аппарата в ущерб гражданскому обществу и демократии. Сегодня в России мы имеем «скрытый авторитаризм», который находит свое выражение в «управляемой демократии». И это становится доминирующей тенденцией (с. 207).
 
С изменением порядка формирования Совета Федерации главы регионов оказались отсечены от президента, деятельность же Государственного совета — нового совещательного органа — носит лишь рекомендательный характер. От этого страдают основы федерализма. Нет четкой стратегии в определении роли и места органов местного самоуправления. Бросается в глаза слабость партий и всего парламентаризма. Со стороны Европейского банка реконструкции и развития раздается критика недостаточности усилий по реформированию системы управления и законодательной власти, что отрицательно сказывается на способности России проводить политические реформы. Официальным институтам новой России так и не удалось завоевать доверие населения.
 
Мильднер выстраивает две группы предложений по более эффективному управлению трансформационными процессами в России. Одна из них адресована западным, прежде всего немецким, правящим и финансово-экономическим кругам, другая — российской политической элите.
 
Главное пожелание Мильднера Западу состоит в том, что тот «должен отказаться от мышления в категориях желаемого, ожидая экономического чуда от авторитарной политики Путина, представляемого эдаким “русским генералом Пиночетом”. Потому что в отличие от Чили, бедной полезными ископаемыми страны, где Пиночет вынужден был проводить структурные экономические реформы и защищать частную собственность, в России, напротив, авторитарный режим может уютно существовать за счет эксплуатации природных ресурсов, не испытывая острой необходимости в реформах». Кроме того, опыт реформирования государств Центральной и Восточной Европы показывает, что имеется прямая связь между демократизацией и устойчивым экономическим ростом (с. 222).
 
Запад, считает немецкий эксперт, должен по-новому «открыть» для себя Россию и уделять первостепенное внимание развитию частного предпринимательства, расширению связей с университетами, где готовятся молодые кадры, сотрудничеству с неправительственными организациями, которые составят костяк будущего гражданского общества (с. 223).
 
Западу, и прежде всего Германии, нужно проводить по отношению к России политику «нового реализма». Под ней автор понимает активное содействие интеграции Российской Федерации в мировую экономику и ее структуры, такие, как, например, ВТО; содействие сближению России с Европейским союзом на базе договора между ЕС и РФ; реализацию конструктивных предложений по окончательному решению проблемы Калининграда. При этом Мильднер убежден, что России не следует предоставлять финансовую помощь, как и списывать ее долги Парижскому клубу. Россия достаточно богатая страна, из которой за последнее десятилетие было нелегально вывезено за рубеж и положено на нелегальные счета более 170 млрд долларов. В 2000 году, рекордном с точки зрения экономического роста, бегство капитала по сравнению с предыдущим годом даже увеличилось на 30 процентов. В этой связи Запад, по Мильднеру, должен энергичнее содействовать борьбе с организованной преступностью, нелегальной миграцией, торговлей наркотиками, экономическими преступлениями, отмыванием денег, куда втянуты многие официальные лица.
 
Предметом самой широкой дискуссии между западными странами и Россией должны стать такие темы, как нарушения прав человека, свобода СМИ, развитие сектора неправительственных организаций, экологическая ситуация, вопросы ядерной безопасности.
 
Мильднер предлагает Западу активизировать предоставление технической помощи. Он считает, что необходимы целевые инвестиции в российскую молодежь, в построение гражданского общества, охрану окружающей среды, развитие малого и среднего предпринимательства. С 1991-го ЕС предоставил России всего лишь 2 млрд 281 млн евро. За прошедшие 30 лет Германия инвестировала в Россию только 1 млрд евро. Инвестиции США в Россию сравнимы с инвестициями в Коста-Рику. По сравнению с вливаниями США в ФРГ по плану Маршалла (3,9 млрд дол.) и ФРГ в бывшую ГДР (более 1 трлн дол.) это крайне мало.
 
Но прежде чем Запад начнет проводить политику «нового реализма», Россия должна самостоятельно создать необходимые для этого структурные предпосылки. Как считает автор, российскому истеблишменту следует сконцентрировать свои усилия на решении таких насущных задач, как построение эффективной системы государственного управления и основ правового государства, укрепление права собственности (с. 206—207).
 
Мильднер предлагает использовать газо- и нефтедоллары для финансирования пенсионной реформы, реформы ЖКХ, для выплаты Россией внешних долгов. Борьбе с коррупцией, полагает он, помогло бы разгосударствление экономики, усиление общественного контроля за экономикой через парламент и институты гражданского общества, которое в России пока находится в зачаточном состоянии. Все эксперты, представленные в книге, сходятся во мнении, что построение гражданского общества, действительно открытого и демократического, в котором активно сотрудничают государственные и неправительственные организации (НПО), — одна из главнейших задач, стоящих перед Россией.
 
Общественному измерению российских реформ посвящена статья Фалька Бомсдорфа — руководителя Московского представительства фонда им. Фридриха Наумана (с. 231—262). Сделанные им оценки периода преобразований в России более пессимистичны, нежели у его коллег. «Несмотря на отдельные многообещающие предпосылки, — пишет он, — страна и общество развивались совсем в другом направлении, чем это было бы желательно с точки зрения просвещенного либерализма». Сформулированные к России требования и пожелания во многом остались невыполненными. А о переходе от состояния нелиберального государства к либеральному по-прежнему не может быть и речи (с. 233). Народ не ожидает от государства ничего хорошего. Так же, как и Шрёдер, Бомсдорф указывает на парадоксально низкий конфликтный потенциал российского общества. Объясняет же он это так: те, кто поглощен борьбой за выживание, недееспособны в политическом и общественном отношении.
 
Анализируя причины, которые тормозят реформирование России по западным цивилизационным образцам, автор называет нижеследующие факторы (с. 234—241).
 
Фактор времени. Российское общество столетиями развивалось в условиях авторитаризма, что привело к формированию инерционного мышления и соответственно инерционного образа жизни. После падения самодержавия настало время державной власти большевиков. Коммунистическая идея более 70 лет господствовала в умах и сердцах россиян. Она запомнилась большинству современников всепоглощающим страхом перед государством, страхом перед завтрашним днем, то есть перед возможной войной; стабильностью и равенством в нищете. Ностальгия по прошлому — это всего лишь тоска по стабильности и равенству, но в нищете. Многим та нищета и сейчас кажется роскошью и богатством по сравнению с их реальным положением сегодня.
 
Бомсдорф с сожалением констатирует, что времени на реформирование у России катастрофически мало. Его попросту нет. Страна с каждым годом, месяцем и днем все больше отстает в своем социально-экономическом развитии не то что от так называемых постиндустриальных государств, но и от тех государств, которые только еще делают заявку на вступление в этот пул.
 
Человеческий фактор. Реформы должны идти как сверху, так и снизу. Но есть ли широкий общественный консенсус в России на этот счет? Экономическая элита, политическая номенклатура, как и государственная бюрократия, приспособились к нынешним условиям и прекрасно себя чувствуют, вовсю используя административный ресурс в личных интересах. Широкие же слои населения из-за своего бедственного социального положения и сосредоточенности на вопросах выживания также не проявляют готовности активно участвовать в реформах.
 
Фактор необходимости. Те, кто стоит у власти, ориентированы на экономический рост за счет продажи сырья и энергоносителей. В условиях высоких мировых цен на нефть, когда основной доход составляют поступления от продажи полезных ископаемых, государство не видит необходимости в проведении реформ. Укоренилось мнение, что и без них все идет как надо.
 
Фактор недостаточной воли к модернизации. Конечно, Россия, а точнее, ее элита хочет жить лучше, хочет, чтобы страна стала сильным государством, пользующимся международным признанием. Тем самым результаты потенциальных реформ рассматриваются в России как желательная цель. Однако власть не готова заплатить ту цену, которая для этого необходима.
 
После 11 сентября 2001 года президент Путин заявил о полной солидарности с Западом и подкрепил свои слова делами, поддержав Соединенные Штаты в их военной операции в Афганистане. И все же возникает вопрос: насколько внешнеполитический курс Путина может отразиться и на внутренней модернизации России? Если принимать всерьез позицию президента России, то за его заявлениями о намерениях должны последовать широкомасштабные шаги по внутренней модернизации страны. Только с прогрессом в реформировании Россия может стать частью сообщества западных ценностей и норм. В противном случае внешнеполитическое ориентирование на Запад застопорится на полпути.
 
Малоудачный опыт социально-экономической и политической перестройки в СССР, а затем и в России способствовал кристаллизации в западном мире двух прямо противоположных подходов к возможности реформирования этого «неповоротливого колосса». В основе обоих подходов лежит общее соображение: о переходе России от нелиберального к либеральному государству в настоящее время не может быть и речи. Более того, до сих пор неясно, каковы подлинные цели перемен в России, как в них соотносятся элементы целенаправленности и стихийности. Действительно ли их вектор направлен вперед, а не в большей мере в прошлое (с. 231)?
 
Итак, что же делать: развивать с Россией широкомасштабное сотрудничество или не помогать ей вовсе?
 
По мнению Бомсдорфа, скептики одобрили бы так называемое «саксонское решение», когда последний саксонский король после отречения от престола заявил своим бывшим подданным: «Копайтесь сами в своем дерьме». Это означало бы свертывание всех видов кооперации вплоть до отзыва из России иностранных представителей, сотрудников и специалистов (с. 242).
 
Реалисты, к которым относят себя авторы сборника, уверены, что поддержка России со стороны Запада необходима. Запад должен помогать России не из альтруистических побуждений, а из собственного интереса. Россия — потенциальный стабилизатор Евразии. Но это также страна, которая может утянуть за собой в пучину хаоса и анархии другие государства. Более того, Россия — это страна, чьи возможные пути развития и связанные с этим риски во многих отношениях глубоко затрагивают Германию и Европу — от защиты жизненных основ и здоровья населения до снабжения энергоносителями. К тому же от России и от будущего ее азиатских территорий (Сибирь и Дальний Восток) зависит, станет ли Китай, и если станет, то насколько, ответственным актором в Азии. Наконец, борьба против терроризма осложнится, если Россия будет сотрудничать и торговать оружием с теми, кто поддерживает терроризм (с. 243).
 
Одним словом, Россия обладает одновременно огромным полезным и огромным разрушительным потенциалом. Поэтому в интересах просвещенной политики в области безопасности и в кровных интересах Запада укротить разрушительный потенциал России и высвободить ее полезный потенциал. Надо помогать России создавать демократические структуры. Демократическая Россия, считает Бомсдорф, вправе претендовать на свое место в Европе. Это относится к Европейскому союзу и другим европейским структурам, это может при определенных обстоятельствах относиться и к НАТО (с. 244). Западу следует переходить к принципиально новой политике в отношении России: содействовать не стабилизации сложившегося положения, а созданию подлинно демократических институтов власти, проведению структурных реформ, соблюдению демократических правил игры.
 
Автор солидарен с Мильднером в том, что Российскому государству не нужна финансовая помощь. Оно располагает более чем достаточными ресурсами для того, чтобы выполнить свои задачи. Абсурдно хотеть помочь государству с такими запасами природных ископаемых. Неправильно помогать государству, которое имеет положительное сальдо торгового баланса примерно в 50 млрд дол. и которое удвоило за короткий срок свои золотые запасы.
 
То же самое относится и к услугам, за которые Россия может платить, если она в них действительно заинтересована. Те же, кто ратует за предоставление России финансовой помощи, только препятствуют тому, чтобы российское правительство расставляло четкие приоритеты и заботилось о том, чтобы благосостояние страны шло на пользу самой стране, а не тем, кто ее эксплуатирует (с. 245).
 
Все немецкие эксперты сходятся во мнении, что помощь Запада должна носить адресный характер, а ее получателем должна стать либеральная, прозападная часть российского общества. Партнерами Запада объективно являются различные НПО, несущие в себе зачатки гражданского общества, политические партии, профсоюзы. Бомсдорф считает, что обращаться следует к молодежи, прежде всего учащейся, к учителям и преподавателям, которые выступают носителями идей просвещения. На этом поле активно работают Институт им. Гёте, Германская служба академических обменов, фонды политических партий, такие, как фонд им. Конрада Аденауэра (ХДС), фонд им. Ханса Зайделя (ХСС), фонд им. Фридриха Эберта (СДПГ), фонд им. Фридриха Наумана (СвДП), фонд им. Генриха Бёлля (Союз-90/Зеленые). Большую полезную работу проделали Германский фонд международного правового сотрудничества и Германское общество технического сотрудничества. Достаточно эффективно проявили себя программы ТАСИС и «Трансформ».
 
По мнению этого ученого, главное внимание нужно уделять образованию и просвещению, используя практику предоставления стипендий и направляя западных преподавателей прежде всего в российскую провинцию. Неплохо было бы также наладить сотрудничество в области политического просвещения между бывшим обществом «Знание» и Федеральным центром политического просвещения, а также создать смешанные учебные заведения по примеру германско-польского университета «Виадрина» во Франкфурте-на-Одере, который ориентирован на польско-германское сотрудничество.
 
При этом, в отличие от начала 90-х годов, никто из российских партнеров не ожидает быстрой отдачи. Западу необходимо настроиться на то, что процесс трансформации займет в России не одно десятилетие. Ведь самое сложное, но необходимое — это изменение общественно-политического сознания в стране. Передача общественного ноу-хау, так же как и повышение благосостояния, сами по себе не ведут к демократизации. В российском обществе необходимо создать критическую массу современного сознания, которое в результате этого смогло бы освободиться от русского прошлого и его живучих мифов, порвать с ним. Для этого требуется критически настроенная общественность, которая не была бы послушным инструментом в руках властей. Наконец, нужно стремиться к тому, чтобы пробудить в России желание не только быть, как Запад, но и быть частью Запада или, вернее, быть частью современного мира (с. 246).
 
С анализом Бомсдорфа во многом созвучна статья, которую написали сотрудник МИДа ФРГ, в прошлом работавший в посольстве Германии в Москве, Манфред Хутерер и представитель Академии бундесвера по информации и коммуникации Хайди Райзингер (с. 263—274). Авторы справедливо полагают, что Западу следует отказаться от персонифицированного подхода к оказанию помощи России, как это было в случаях с Горбачёвым и Ельциным (с. 267). Такая помощь шла большей частью не на реформирование страны, а на удовлетворение личных запросов правящей элиты, в том числе на финансирование избирательных кампаний. Напротив, правовое государство и гражданское общество, важной составляющей которых являются независимые СМИ не только в Центре, но и в регионах, требуют безоговорочной и целенаправленной поддержки со стороны западного сообщества (с. 268).
 
Политическая цель Запада очевидна: в перспективе сделать из России дееспособную, гибкую современную страну, которая сможет адекватно реагировать на вызовы глобализации. Немецкие эксперты убеждены, что речь идет не о низвержении колосса, а о повышении его дееспособности и способности изменяться.
 
Таким образом, традиционный русский вопрос «что делать?» получает в рецензируемой книге конкретный немецкий ответ: работать. И не просто работать, а модернизировать всю политику Запада, и прежде всего Германии, по отношению к России. Запад должен коренным образом переосмыслить стратегию поддержки реформ, ему нужна стратегия «нового реализма», которая опиралась бы на прагматизм, терпение и терпимость, на учет российской национально-государственной специфики и на веру в необратимость трансформационных процессов в России, вектор которых направлен на утверждение демократии, принципов правового, социального и рыночного государства. Отрадно видеть, что немецкие эксперты едины во мнении: России не нужен механический перенос западных моделей на ее социально-экономические и политические структуры. Необходимо учитывать специфику самоорганизации российского общества, присущие ему организационные принципы, социокультурные стереотипы, исторический опыт.
 
Итак, диагноз поставлен. Цель определена. Рецепты лечения прописаны. А главное, сделан оптимистический вывод: «Колоссы могут быть неповоротливыми, но на неподвижность они не обречены» (с. 24).
 
Николай Павлов
 
 
С.А. Романенко. Югославия, Россия и «славянская идея»: Вторая половина XIX — начало XXI века. М.: Институт права и публичной политики, 2002. 624 с.
 
Несмотря на то что Югославия перестала существовать как единое государство, она по-прежнему привлекает внимание исследователей, а запутанный балканский узел не теряет своей актуальности. Кроме того, исчезнувшее с географической карты государство продолжает присутствовать в представлениях россиян в виде мифа. Не только политики, но и многие образованные люди, не имеющие профессионального отношения к политической сфере, вольно или невольно находятся в плену у этого мифа, примеряя, скажем, югославский сценарий к Российской Федерации или рассматривая происходящее на Балканах не просто как один из вариантов кризиса полиэтнического государства, а как некий знак, указывающий на будущие судьбы нашей страны. Но коль скоро на восприятие россиянами (независимо от их политических взглядов) балканских реалий, как правило, сильно влияют положительные или отрицательные стереотипы, рецензируемая монография историка-слависта Сергея Романенко, в которой рассмотрены генезис и эволюция одной из наиболее устойчивых мифологем — идеи неких «особых связей и отношений» русского и югославянских народов, бесспорно злободневна. Тем более что автор вполне убедительно дезавуирует указанную мифологему.
 
Обозревать рецензируемую книгу довольно сложно по причине ее не совсем обычного жанра. Сам автор характеризует его как «историко-политическое исследование» (с. 10), однако столь лаконичное определение нуждается в комментарии. Романенко сопрягает в своей монографии сугубо научную, объективную реконструкцию основных этапов истории взаимоотношений русского и югославянских народов, доведенную до 2002 года, со сложнейшим комплексом представлений российского общества о Южных Балканах. Благодаря такому интегральному подходу читатель как бы становится реальным участником виртуальной полемики разделенных пространством и временем ярких выразителей различных позиций и разных точек зрения на «славянскую», точнее, «югославянскую идею». Полемики, развернувшейся в середине ХIХ века и не завершившейся по сей день.
 
Прежде чем перейти к содержанию работы, написанной на основе широчайшего круга документальных публикаций (многие из них незаслуженно забыты и, по сути, заново введены автором в научный оборот), периодики (исторической и современной), а также интервью, взятых у ряда известных политических деятелей, следует сделать одну оговорку. Хронологические рамки монографии столь широки, а ее фактографическая насыщенность столь велика, что это делает невозможным даже беглое изложение основных сюжетов, рассмотренных в ней. Естественно, в столь объемистой книге можно при желании найти какие-то спорные моменты и оценки, особенно когда речь идет о сложных, с неясными до конца последствиями, эпизодах распада СРЮ (дейтонская модель, «гуманитарная» интервенция НАТО в Косово и т. п.). Впрочем, читатель, даже не будучи профессионалом-балканистом, разберется наверняка во всем сам. Я же остановлюсь на нескольких ключевых моментах, благодаря которым это исследование выбивается из общего ряда книг по данной проблематике.
 
В первую очередь стоит обратить внимание на то, сколь своеобразна позиция автора при анализе многообразнейшего спектра мнений российского общества о проблемах Балкан, в совокупности составлявших в дореволюционный период пресловутую славянскую идею. За отправную точку можно принять известную оценку, которую Николай Бердяев дал участникам спора славянофилов и западников: «двуликий Янус» российского либерализма. Аналогичным образом Романенко убедительно доказывает, что традиционно выделяемые толки упомянутой идеи — консервативный (кн. Владимир Мещерский, Аполлон Майков, Николай Данилевский), либеральный (Николай Тургенев, Борис Чичерин), радикально-социалистический (Михаил Бакунин и Петр Лавров, а впоследствии Лев Троцкий и Владимир Ульянов-Ленин) — в действительности лишь версии ее доминирующего направления. Это направление можно назвать мифологическим, поскольку оно зижделось на этноконфессиональном мифе о духовном единстве двух православных народов — русского и сербского. Именно приверженность к данной мифологеме, по существу, объединяла тогдашних поборников идеи единого славянства, которые во всем остальном были антиподами: левых и правых, правительственных чиновников и оппозиционеров, включая революционеров.
 
Мифологическому направлению в идейном аспекте противостоял, условно говоря, реалистический подход Владимира Соловьева. Рассматривая русско-сербские связи как важную, но отнюдь не доминирующую линию общественной и политической жизни России, он категорически выступил против преувеличенных представлений о долге русских людей любой ценой поддерживать своих кровных братьев сербов против их соседей, включая славян-католиков (с. 41). Увы, голос выдающегося русского философа, последовательно отстаивавшего такую позицию, потонул в мощном хоре радетелей югославянского, а точнее, сербского мифа, ибо, хотели они того или нет, их «братские чувства» фактически были обращены исключительно к сербскому этносу. И это при том, что, как убедительно показывает автор, ряду авторитетных деятелей хорватского национального возрождения (Йосип Штроссмайер, Франьо Рачки), вопреки укоренившемуся заблуждению, вовсе было не чуждо «русофильство» (с. 21—22).
 
Впрочем, отмечает далее Романенко, хор сторонников идеи русскосербского братства хотя был и громок, но весьма нестроен, так как он состоял из двух групп — «романтиков» и «циников». Доминантой воззрений первых было сакральное, мессианское отношение к феномену славянского родства. Отсюда с неизбежностью вытекала необходимость жертв со стороны России во имя поддержания славянской солидарности независимо от позитивной (Майков) или негативной (Мещерский) оценки результатов такой жертвенности. У «циников» же идея этноконфессионального единства русского народа и жителей юга Балкан имела сугубо практический подтекст. Их представители (гр. Владимир Ламсдорф, Константин Леонтьев да и отчасти сам император Николай II) к «братушкам» относились вполне прагматически, видя в них в первую очередь инструмент, правильное применение которого может поспособствовать достижению имперских целей, например установлению контроля над Балканами или выходу к черноморским проливам.
 
Предложенный автором аналитико-классификационный инструментарий позволяет, на мой взгляд, понять первопричину и, главное, закономерность многих неудач и провалов в истории русско-югославских отношений. Ведь концептуальной основой российской политики в этом регионе было, по сути, фантомное представление о братстве с Сербией, подразумевавшее если не жертвенность, то, как минимум, снисходительность к «бедному родственнику». Только данным обстоятельством можно объяснить упорное нежелание опытных и осведомленных руководителей российского МИДа, таких, например, как гр. Ламсдорф или Сергей Сазонов, считаться с истинным положением дел. А реальностью было то, что примерно с 1878 года Сербия переориентировалась на Австро-Венгрию (причина более чем прозаическая — отказ России поддержать территориальные притязания короля Милана Обреновича к соседям). Правда, в дальнейшем сербская элита отошла от крайностей подобной позиции, взяв курс на региональную гегемонию, а фактор «братства с русскими» стала использовать для банального шантажа соседей. То, что Россия игнорировала данное обстоятельство, способствовало среди прочего ее втягиванию в Первую мировую войну.
 
Рассматривая под таким углом зрения советско-югославские отношения, Романенко показывает, что их противоречия и издержки были изначально запрограммированы. Ведь и после октябрьского переворота советский политический истеблишмент от Сталина и его противника Троцкого до Брежнева оказался подвержен тому же недугу — югославскому мифу. В результате Сербия с ее гегемонистскими устремлениями оказалась «“любимым ребенком” большевиков, точно так же, как прежде у русских реакционеров, консерваторов и либералов» (с. 147). Единственным отличием по сравнению с имперскими временами стало торжество двойных стандартов: на словах отвергая «реакционный панславизм», противоречивший доктрине пролетарского интернационализма, Советская Россия поддерживала коммунистическое движение южных славян и одновременно активно налаживала контакты с официальными представителями Королевства сербов, хорватов и словенцев (с 1929-го Югославия) — государства, с которым СССР до 1940 года даже не имел дипломатических отношений (с. 173, 182).
 
В подобном контексте по-иному выглядят и перипетии взаимоотношений двух социалистических государств-федераций — СССР и ФНРЮ/ CФРЮ, созданной Йосипом Броз Тито. Проиллюстрирую это на примере досконально изученной и многократно описанной конфронтации Сталина с Тито, начало которой было положено в 1948 году. Как справедливо отмечает Романенко, среди ее первопричин был и «конфликт нескольких традиционных вариантов славянской идеи (российского, центрально-европейского и южнославянского-балканского)» (с. 234), который обычно не берут в расчет исследователи. Советский диктатор в той или иной мере был привержен мифам «деформированного» православия и славянского братства, причудливо сочетаемым с идеологией диктатуры пролетариата. Югославский же диктатор — к слову, никакой не идейный его антипод, а, напротив, самый талантливый ученик (сомневающихся в этом читателей я отсылаю к с. 292—302) — исповедовал великосербский миф, хотя сам был этническим хорватом. Абсолютная несовместимость этих двух гегемонистских проектов отягощала политическое противостояние обоих вождей фобиями — иррациональными представлениями о существующем порядке вещей. Во времена сталинщины это едва не обернулось, если так можно выразиться, первой социалистической войной. В дальнейшем ситуация смягчилась, но негативно окрашенные мифы — ревизионизм КПЮ, недружественное отношение югославов к СССР (читай: к русским) и т. п. — продолжали доминировать во взглядах советских руководителей, препятствуя проведению эффективной политики на Балканах (с. 513).
 
И, наконец, последний актуальный сюжет. Демократические изменения, происшедшие в России в постсоветское время, казалось бы, создали хорошие предпосылки для перевода югославского вопроса из области мифологии в реальную плоскость. Но, как убедительно показывает автор, избавление от фантомных югославянских болей состоялось лишь на уровне небольшого либерального крыла ельцинской элиты (из политиков такую позицию нагляднее всего выражали Андрей Козырев и Владимир Лукин). Среди основной же ее части (не говоря о деятелях национал-патриотического толка и массовом сознании), напротив, произошла ревитализация имперских комплексов ХIХ века. Правда, с той разницей, что негативные стереотипы в отношении католиков — хорватов и словенцев, а особенно мусульман — босняков и косоваров стали основой неадекватного восприятия не только кризиса на Балканах, но и ситуации в самой России (например, отождествление событий в Словении и Хорватии с Прибалтикой, а в Косово — с Чечней, с. 574). Кроме того, неомессианские побуждения в отношении православных сербов деградировали до уровня конъюнктурной сербофилии — словесной поддержки великосербского национализма или же демонстративных актов типа «броска на Приштину», нацеленных на достижение согласия и примирение различных политических сил в самой России. Как результат, постсоветская балканская «внешняя политика, приносимая в жертву внутриполитической борьбе, носила в основном “реактивный” и запаздывающий характер» (с. 510). Это и позволило президенту СРЮ Слободану Милошевичу манипулировать Россией в кризисных ситуациях, им же самим и спровоцированных.
 
В итоге трудно не согласиться с одним из основных выводов Сергея Романенко. Пока российский политический класс не избавится от этноисторических, конфессиональных или региональных мифов и предрассудков позапрошлого столетия — словом, всего того, что и составляло славянскую идею, трудно ожидать не только осмысленной политики на Балканах, но и реалистического отношения к новому миропорядку, складывающемуся в XXI веке.
 
Владислав Стельмах
 
 
О.Н. Кен, А.И. Рупасов. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами (конец 1920—1930-х годов): Проблемы. Документы. Опыт комментария. Ч. 1: Декабрь 1928 — июнь 1934 г. СПб.: Европейский Дом, 2000. 704 с. (Научное издание)
 
Десятилетиями исследователи мечтали попасть в архивы Политбюро ЦК ВКП(б), наивно полагая, что содержащиеся там документы позволят им сразу проникнуть во все «кремлевские тайны», особенно в области внешней политики. Со стороны казалось, что протоколы Политбюро, подобно журналам заседаний Совета министров царской России, тут же поведают «всю правду». Увы, первых историков, раскрывших заветные папки с грифами особой секретности, ждало разочарование. Лаконичность большевистских протоколов способна поставить в тупик даже подготовленного исследователя. Но еще больший подвох таят в себе, если читать их буквально, отдельные пространные документы: часто это вовсе не решения, а своего рода сигналы, подаваемые посвященным в связи с частыми и даже неожиданными поворотами в подходе к тому или иному вопросу.
 
Оказывается, прежде чем проникнуть в тайны советской внешней политики, нужно научиться работать с материалами, оставленными коммунистическими правителями. Они же стремились скрыть, а отнюдь не прояснить мотивацию тех или иных своих решений. Поскольку деспотическая власть особенно примитивна и цинична, то ей приходится прибегать к тотальным формам самосакрализации. Строго говоря, документы большевистских верхов были призваны создать видимость осуществимости утопии. Отделить зерна истины от плевел самовозвышений, самообольщений и просто вранья и призвана рецензируемая книга Олега Кена и Александра Рупасова.
 
Исследование построено необычно: вступительные статьи, авторские комментарии и всевозможные приложения оказываются во много раз пространнее скупых текстов публикуемых документов. Работа выделяется и в другом отношении. Профессиональные историки знают, насколько важен баланс между документально-фактологической и аналитической частью исследовательской работы, как важно убедить другого специалиста в корректности использования «двусмысленных» документов. Скажем, совсем недавно вооруженные «самым передовым учением» авторы просто не замечали многообразия источников. Сходным образом в наше время многие не различают в советской истории ничего кроме диктаторов, одержимых идеей мировой революции и потому загоняющих собственный народ в ГУЛАГ. Но чаще всего вольные и невольные фальсификации производятся методом стилистических инверсий: читатель и не заметит, как его способность к непредвзятому восприятию прочитанного оказывается подавленной подспудно нагнетаемыми эмоциями. В отличие от этого Кен и Рупасов своим едва ли не демонстративным отказом от поверхностных и упрощенных суждений и скромным заявлением о стремлении «углубить наше понимание истоков современных политических процессов» (с. 12) способны задать тон по-настоящему серьезной исследовательской работе. И это особенно важно, так как речь идет об истории переломного времени, отмеченного за пределами СССР Великой депрессией и приходом к власти Гитлера, а внутри страны — коллективизацией и индустриализацией.
 
До недавних пор даже наиболее основательные исследования советской внешней политики исходили из ее обусловленности либо логикой международных отношений, либо внутренними условиями существования недавней империи. Авторы ставят перед собой более сложную задачу: понять мотивацию и вскрыть механизм принятия решений в большевистском Политбюро путем реконструирования связи между внешнеполитическими акциями Москвы и явлениями и тенденциями в ее внутренней политике (с. 12), учитывая при этом особенности аппаратных игр, своей сложностью превосходящих «дворцовые интриги XVIII века» (с. 534).
 
Как осуществить все это? Кен и Рупасов полагают, что следует исходить из двойственной природы советского политического мышления: с одной стороны, ожидания глобального межимпериалистического столкновения, подталкивающие мировую революцию, с другой — стремление не быть вовлеченными в него ради сохранения «родины большевизма» (с. 68). (Последнему соответствовало неафишируемое, но понятное желание номенклатурных верхов расслабиться в условиях хотя бы относительной стабильности.) При этом авторы учитывали, что на протяжении 1920-х годов установки советского руководства претерпели основательную эволюцию — от нацеленности на своего рода моральную революционную войну с заведомо враждебным окружением до признания первостепенной необходимости обеспечить «нашему социалистическому строительству мирные условия и свободу от внешних потрясений» (с. 69). К тому же не считаясь, надо думать, с известными идейными императивами, а руководствуясь «тактической целесообразностью».
 
Таким образом, подход авторов, существенно выходящий за пределы оценок одной лишь внешнеполитической деятельности, заметно отличается от бытующих однобоких оценок советской системы. Сам по себе тот факт, что большевистское вuдение будущего вступало во внутренний конфликт с диктатом настоящего, уже исключал возможность утверждения пресловутого тоталитаризма, в лучшем случае оставляя возможность довольствоваться мечтами о чем-то подобном. Более того, из книги видно, что в рассматриваемый период большевистские верхи пребывали в состоянии «разрухи в умах», а потому не спешили задокументировать это свое состояние. Не случайно также и то, что идеологический аспект проблемы по документам практически не прослеживается.
 
Чтобы объяснить все это, авторы переносят центр тяжести исследования в сферу герменевтики: только так можно уловить логику происходящего, скрывающуюся за туманом обычных для того времени противоречивых мотиваций и ситуативных решений. При оценке книги это принципиально важно подчеркнуть — нельзя забывать, сколь беспардонно обращаются с источниками иные авторы, привыкшие смотреть на историю не иначе как сквозь призму той или иной (прошлой или нынешней) доктрины.
 
Ответы на загадки истории чаще лежат вовсе не там, где обычно складируются относящиеся непосредственно к ним документы. Тот факт, что к «расшифровке» документов Политбюро привлечены материалы 17 отечественных и зарубежных (финляндские, чешские, британские, польские, американские) архивов, используемых главным образом для написания комментариев, способен вызвать восхищение. Конечно, кто-то сможет заметить, что ради полноты картины, не говоря уже об устранении все же сохранившихся лакун, стоило бы попытаться найти дополнительные материалы в других зарубежных (румынские) или российских (Центр хранения иностранных документальных коллекций) архивах. Думаю, однако, что для того, чтобы «разговорить» такой скупой базовый источник, как протоколы Политбюро ЦК ВКП(б), этого пока достаточно. Во всяком случае нельзя не признать: высочайший уровень комментаторского осмысления документов заставляет думать, что прежние подходы к советской внешней политике были, мягко говоря, наивными.
 
Западные аналитики уже отмечали, что советская «новая дипломатия» на поверку оказалась удивительно «старой», особенно на фоне дипломатических новаций ХХ века. И это неудивительно. Если отказаться от антикоммунистического упрощенчества, то история Советского Союза предстанет историей восстановления, расширения и удержания статуса мировой державы нервными, некомпетентными и неуверенными в себе правителями, не умевшими анализировать собственные ошибки. Для усвоения этой поистине роковой для мировой политики простой истины трудно найти более удобный исследовательский плацдарм, нежели проблема взаимоотношений былой империи с новообразованными пограничными государствами, большинство из которых совсем недавно отсутствовали на карте Европы и которые, согласно тогдашним привычным доктринальным (не только коммунистическим) представлениям, считались исторически нежизнеспособными.
 
Понять мотивацию принятия, а тем самым в значительной степени и существо решений в области советской внешней политики мешал и мешает ряд обстоятельств. Важнейшее из них, возможно, лежит в области психологии восприятия власти, почитаемой за тотальную. Исследователи подсознательно исходят из посылки, что большевистские правители действовали на опережение, что их устремления отличались если не особого рода умудренностью, то особого рода доктринальным коварством. Книга ломает этот стереотип: представление о том, что коммунистические правители, подобно нацистским вождям, имели зловещее интеллектуальное превосходство над лидерами западных демократий, не выдерживает критики. Оказывается также, что и механизм принятия внешнеполитических решений был крайне допотопным, — это в основном цепь вялых реакций верхов на действия нижестоящих органов. В значительной степени подобная практика была обусловлена тем, что Политбюро состояло из людей, у которых не хватало ни исторического образования, необходимого, чтобы понять реальный смысл внешнеполитических событий, ни профессиональной сноровки, обеспечивающей скорость принятия решений, ни воли целенаправленно подталкивать «мировую революцию». Все это, вопреки доктрине «мудрого руководства», заставляло уповать на мировую стихию, которая вынесет большевистский корабль в нужную точку истории (с. 78).
 
Публикуемые документы выделены в пять разделов, содержащих принятые на заседаниях Политбюро решения в ряде смежных областей: о государственных отношениях с западными соседними государствами; об общественных связях с ними; о пограничных территориях и населяющих их национальных меньшинствах; о структуре и составе внешнеполитических органов; о назначении и освобождении от должности дипломатических представителей СССР. Абсолютно преобладают документы, отнесенные к первому разделу; четыре последующих раздела в совокупности составляют едва ли треть его общего объема. Ясно, что высший партийный орган вынужден был заниматься по преимуществу государственными делами. «Инициативы же общественности» были лишь удобным прикрытием внешнеполитического курса, и об этом, возможно, не стоило бы напоминать в особом разделе, но вот опыт управленческо-кадрового обуздания ведомства иностранных дел, состоявшего из профессионалов, безусловно, заслуживал специального рассмотрения. Внутри каждого из разделов документы представлены в хронологическом порядке, что, несомненно, оправданно: коммунистические правители страшились «агрессивных блоков», а потому всячески стремились помешать их возникновению; перспективы же строительства двусторонних взаимовыгодных отношений волновали их в последнюю очередь.
 
У читателя может возникнуть «наивный» вопрос, выходящий за рамки темы книги: кто же действительно руководил советской внешней политикой? И тут открываются поразительные неожиданности. Достаточно обратиться к именному указателю книги, чтобы обнаружить, что имя Сталина упоминалось даже несколько реже, чем имя наркома иностранных дел Литвинова, но и того и другого по частоте упоминаний превосходил «сухой формалист» Б.С. Стомоняков, курировавший в Коллегии НКИДа западное направление и бывший сторонником преимущественного сближения с Германией. У Литвинова, как показывают авторы, хотя и не было большого внутрипартийного веса, тем не менее он ухитрялся сохранять самостоятельные позиции, очень часто проводя свои решения через Секретариат ЦК ВКП(б) вопреки мнению членов Политбюро и несмотря на сложные взаимоотношения со Сталиным (с. 538—539). С другой стороны, примечательно, что имя этого политика встречается вдвое чаще имени Молотова, а Крестинский в данном отношении заметно опережает Кагановича.
 
В чем причина подобного парадокса? Содержание книги убеждает, что на протяжении всего рассматриваемого периода в партийно-государственном руководстве Советского Союза сохранялись противоречия «профессионалов-практиков» и «революционных доктринеров»; верх брали первые, ибо именно они, а не их туповатые оппоненты умели использовать в своих интересах тяжеловесный внешнеполитический бюрократический аппарат. И хотя значимость любого ведомства оставалась несопоставимой с государственно-политическим весом Политбюро, на принятие решений наибольшее влияние оказывали прагматики, нацеленные на поддержание внешнеполитической стабильности, а вовсе не те политические деятели, чей непрофессионализм прикрывался остаточным коммунистическим миссионерством. Последних на страницах книги почти не заметно: «интернационалистский» внешнеполитический курс представал скорее в образе напуганной тени былого российского великодержавия. Точность и глубину авторских заключений стоит отметить, между прочим, и в связи с тем, что накануне и в годы Великой Отечественной войны аналогичная система отношений складывалась между сталинским Политбюро и высшими военачальниками, обладавшими современным военным мышлением. Последних — а после репрессий их, вопреки существующим представлениям, оставалось предостаточно — все же терпели. Поэтому уместно говорить о том, что репрессивность системы ограничивалась следующим обстоятельством. Те политические лидеры, которые пришли к власти на волне революционной архаизации общества, ощущали, что избавление от всех, кто превосходил их в профессиональном и деловом отношении, было бы равносильно их самоубийству.
 
Резюмировать содержание громадного труда, способного много рассказать о том, что выходит далеко за рамки поставленной задачи, вряд ли стоит. Уместно отметить другое. Всякий обстоятельный труд по «узкой» проблеме обладает информативной энергетикой, способной высветить более общие вопросы. Спрашивается, в частности, какая из сопредельных западных стран оставалась для СССР приоритетной? Оказывается, наибольшее число документов касается Польши (86) и Финляндии (30), наименьшее — Чехословакии (14) и Румынии (12). Озабоченность польскими делами была обусловлена не только тем, что в лице этой страны СССР имел самое крупное, причем признаваемое безусловно враждебным (как в силу недавнего, так и более отдаленного исторического опыта), государство, способное стать инициатором и связующим звеном нового «антисоветского блока». Дело в том, что в 1929 году большевики все еще связывали свои надежды с поляками, проживавшими в Советском Союзе, тогда как уже в 1930-м они попытались связать воедино «подрывную деятельность» полумифической организации украинских националистов, активность католических ксёндзов на территории Украины, крестьянское сопротивление коллективизации с происками внешнего врага в лице «империалистической Польши» (с. 503—505, 515—517, 520—521). Что касается Финляндии, то она в рассматриваемый период волновала большевистское руководство исключительно как внешнеторговый партнер — никакой угрозы с этой стороны большевистские вожди не предвидели.
 
Возникает вопрос: когда агрессивно-интернационалистские коммунистические надежды сменились автаркистскими сталинскими страхами? Судя по книге, в рассматриваемый период, то есть ко времени «крутого перелома», последние уже возобладали: революционная доктрина переживала агонию, которая порождала не вполне понятные извне метания из стороны в сторону, усердно прикрываемые известного рода риторикой. Из этого, кстати, следует, что со временем именно профессионалы в области внешней политики куда основательнее, чем малочисленные — оставшиеся или вновь нарождающиеся — политические доктринеры, могли поставить под сомнение действия вождя (логика которого могла бы быть оправдана разве что им самим). Короче говоря, серьезное историческое исследование примечательно также и тем, что оно помогает правильно «прочитать» последующие события, и рецензируемая книга подтверждает эту истину еще раз. Впрочем, не будем забывать, что авторы опубликовали лишь первую часть своих изысканий. Читателю остается лишь с нетерпением ожидать выхода следующего тома.
 
В заключение хотелось бы отметить, что работа над книгой проводилась при поддержке фонда Макартуров. В последнее время у нас критикуют, и небезосновательно, западные фонды за невольное навязывание российским авторам тех или иных тем и проблем (а то и выводов). К настоящей работе подобные упреки не относятся. Исследование может служить прекрасным примером международного научного сотрудничества ради непредвзятого знания.
 
Владимир Булдаков
 
 
Т.Г. Леонтьева. Вера и прогресс: Православное сельское духовенство России во второй половине XIX — начале ХХ вв. М.: Новый хронограф, 2002. 256 с. (Российское общество. Современные исследования)
 
В 1990-е годы на российские книжные прилавки хлынул поток литературы, так или иначе связанный с проблематикой Русской православной церкви (РПЦ). Довольно скоро обнаружилось, что большинство этих книг написано словно специально по заказу нынешних церковных властей: их авторы дают понять, что любая точка зрения, не получившая благословения Патриархии, является ненаучной; при этом они делают вид, что серьезной литературы по данной проблематике до последнего времени не существовало. (На деле она издавалась на Западе.) Даже светские авторы обнаруживают неуемное — а потому сомнительное по части искренности — рвение в восхвалении деятельности РПЦ, идеализируют отношение государства к церкви в дореволюционное время и, разумеется, проливают море слез в связи с репрессиями, обрушенными на нее большевиками. Базируясь на этой литературе, разобраться в том, как складывались взаимоотношения русской и советской государственности с церковью и паствой, не легче, чем основываясь на «антипоповской» литературе коммунистических времен.
 
И тем не менее в массе елейной литературы обнаруживаются отрадные исключения. Более того, исследование Татьяны Леонтьевой — настоящий вызов всем нашим теперешним представлениям о возможностях модернизационного прогресса в России.
 
Самое удивительное и неожиданное в том, что формально автор ограничивается рассмотрением положения и деятельности сельских приходских священников в период с середины XIX до 30-х годов ХХ столетия. Оказывается, что, опираясь на примененные со знанием дела принципы микроистории, можно рассказать об истоках ментальных и социальных коллизий в российском обществе куда больше и интереснее, чем на это способны целые коллективы социологов и политологов. В центр исследования поставлен вопрос об эффективности, точнее, о причинах извечной неэффективности российского реформаторства, ответ на который Леонтьева пытается дать, отталкиваясь преимущественно от реалий второй половины XIX века.
 
Посылки автора просты: для успешного осуществления Великих реформ (действительно великих по своему масштабу) и закрепления их позитивных результатов было необходимо предварительно подготовленное социальное пространство — в противном случае модернизаторским усилиям власти заведомо было суждено увязнуть в болоте традиционализма. Следовательно, предстояло обучить и воспитать крестьянскую массу так, чтобы неизбежное разрушение ее синкретичного сознания, по меньшей мере, не обернулось деструктивными социально-психологическими последствиями. Дело не просто в насаждении грамотности, а в привитии нового мировоззрения и социального активизма, не порывающего вместе с тем с традиционной нравственностью. Наиболее естественно было бы ожидать решения подобной задачи от соответствующим образом подготовленного сельского священника в рамках обновляющегося сельского прихода. Поэтому возникает необходимость ответить на вопрос: могло ли деревенское духовенство способствовать решению грандиозных социально-инновационных задач?
 
У нас до сих пор принято считать, что народ изначально готов к любому экспериментированию над собой (нынешние сетования на его «темноту» лишь отражение неудач такого рода попыток), а обеспечить проведение реформ не сложнее, чем поставить начальственную подпись на продуманно сочиненном документе. Автор дает понять, что все это — отражение доктринерского мышления, несущего на себе печать крепостническо-бюрократического волюнтаризма, расцвеченного интеллигентским прекраснодушием. В реальной жизни проведению модернизации должна была сопутствовать трансформация народной веры (что вовсе не предполагало ее «протестантизации») и всесословная консолидация граждан на приходском уровне.
 
В общем, по крайней мере во второй половине ХIX века, в правящих верхах все это сознавали. Тем не менее решить проблему технологии реформаторства применительно к духовно-образовательной сфере не удалось. Поэтому реформы 1860—1880-х годов начали давать сбои, а затем и вовсе забуксовали. Леонтьева считает, что самым слабым звеном российского реформаторства было то, что власть, не подготовив должным образом сельских священников, так и не смогла подобрать модернизаторский ключ к душам крестьян. Итог известен: в связи с демографическим ростом и «оскудением Центра» общественный раскол углубился, а озлобленная крестьянская община стала превращаться в агрессивный оплот консерватизма, выступавшего под знаменами «Черного передела».
 
Но насколько убедительны такие выводы, если ясно, что проанализировать деятельность всех (то есть нескольких десятков тысяч) сельских священников на протяжении семидесяти лет в одной работе невозможно? Проблему решает то, что автор использовала весьма удачный исследовательский прием. Тверская губерния, на материалах которой преимущественно базируется книга, вовсе не относится к числу среднестатистических: это наиболее продвинутый в модернизаторском смысле регион, отмеченный развитием крестьянского отходничества, с одной стороны, и служащий оплотом земского либерализма в общероссийском масштабе — с другой. Исходя из этого, как справедливо полагает Леонтьева, в успехах и трудностях деятельности местного духовенства должны наиболее рельефно просматриваться общероссийские закономерности.
 
В книге последовательно исследуются вопросы правового и материального положения сельского священника, его места внутри церковной иерархии и по отношению к светской государственной машине; система подготовки лиц духовного звания и попытки ее усовершенствовать; структура и функции сельского прихода, успехи и неудачи в его реформировании; особенности взаимодействия деревенского батюшки с паствой в различные исторические периоды. Выводы автора в целом однозначны и неутешительны: власть реформировала церковь главным образом в интересах своих собственных бюрократических удобств и потому изначально не задумывалась о душах своих подданных (с. 49); духовная школа была нацелена на «идеологию застоя» и, хуже того, провоцировала либо бунтарство семинаристов, либо поповский карьеризм (с. 88); система церковно-приходского обучения не отвечала модернизаторским задачам как изза недостатка средств, так и в силу противодействия земств (с. 112—113); реорганизация прихода в пореформенное время не удалась, а затем была приостановлена из опасений раскола сельского мира и роста обновленчества (с. 125—126); приходская жизнь, несмотря на подвижнические усилия отдельных священников, не успевала за объективно стоявшими на повестке дня модернизаторскими задачами, что провоцировало элементы «народной Реформации» (с. 178).
 
Эти выводы смотрятся убедительно, поскольку в работе много впечатляющих примеров жалкого положения деревенских батюшек, практически лишенных казенного жалования и вынужденных в полном смысле слова пресмыкаться не только перед епархиальным начальством, но и перед крестьянской общиной. Леонтьева показывает, что девиантное поведение (чаще в форме пьянства) сельского духовенства обусловлено тем, что на протяжении всего пореформенного периода оно находилось в социально-стрессовом состоянии, воспринимаемом им самим как «крепостническое».
 
Заключительная глава книги посвящена поведению священников в революционные и послереволюционные годы. В ней «гибель сословия» показана изнутри. Не в пример тем, кто ограничивается описанием «антипоповских» гонений, автор считает, что успех большевиков в борьбе с официальной церковью целиком и полностью связан с неудачами ее реформирования в пореформенное время. РПЦ оказалась лишена единства пастырей и паствы, поскольку старая власть, не подготовив идеологов модернизирующейся России, тем самым обеспечила оперативный простор для идеологов-разрушителей (включая многочисленных выходцев из духовной среды), посеявших смуту в умах не только в виде революционного эсхатологизма, но и обновленчества и сектантства (с. 245—246). И с этим нельзя не согласиться.
 
В целом, вместо того чтобы стать более рациональной, крестьянская вера, не теряя своих синкретических качеств, приобретала (особенно в лице прихожанок) черты истероидности. О том, что в русском революционизме слишком много черт традиционного раскола, говорилось не раз. Татьяна Леонтьева блестяще показала, как это происходило на микросоциальном уровне. Остается только надеяться, что в нынешнем потоке религиозно-исторической литературы рецензируемая работа не останется незамеченной.
 
Ольга Сорокина
© Carnegie Endowment for International Peace
Россия, 125009, Москва,
Тверская ул., 16/2		 Тел: (495) 935-8904
Факс: (495) 935-8906		 E-Mail:
Все права защищены